Виктор медленно сел на стул.
— Что ты сказала?
— Всё липко?
— Нет. До этого.
— Записать в журнал.
Она пожала плечами.
— Ну ты же всё время что-то записываешь на работе.
После журнала Бережного Виктор несколько раз пытался повторить то, что называл про себя «человеческой помехой». Смеялся в Машинном зале. Вспоминал глупые Анины слова. Даже пытался говорить с Механизмом так, будто тот был не богом, а сломанным аппаратом с выдохшимися напитками. Ничего не менялось. Стрелка дрожала, шестерни двигались, и зал оставался равнодушным.
А потом Аня просто нарисовала глаз на его повязке. Без подтекста. Чтобы папе было «не так грустно».
И впервые Виктор почувствовал, что Механизм заметил не его боль, не его плоть, не его страх. А что-то, чего не понимал.
Виктор посмотрел на повязку. Потом на её испачканные корректором пальцы. Он действительно нашёл трещину. Но трещина смотрела обратно. Всё, что не умело считать, однажды могло начать учиться. А источник теперь был слишком ясен. Он потянется к Ане не как к предмету договора, а как к новой стороне сделки. В ту ночь Виктор пошёл на станцию с повязкой в кармане.
Дорога казалась длиннее обычного. Маршрутка тряслась, люди молчали, водитель слушал радио про дорожные происшествия. В окне отражалось лицо Виктора: один глаз, старая повязка, впалые щёки, тонкие губы.
Он выглядел не как отец, который нашёл способ бороться. Он выглядел как человек, который несёт спичку в пороховой склад и надеется, что она не вспыхнет и не подорвёт всё вокруг.
Чернореченская ГРЭС угрожающе хранила молчание и светилась.
Горела лампа над входом. Горели две лампы в проходной. Светилась даже аварийная табличка над лестницей, хотя раньше она висела мёртвая, с треснувшим пластиком и дохлыми насекомыми внутри.
Станция не пряталась. Она ждала. В атриуме журнал лежал раскрытым. На странице уже была запись:
20:00. Наблюдатель прибыл. Посторонний эмоциональный материал обнаружен.
Грудь обожгло холодом.
Ниже появилась новая строка:
ПРЕДЪЯВИТЬ ДЛЯ ОЦЕНКИ.
— Нет, — сказал он.
Бумага потемнела по краям.
ПРЕДЪЯВИТЬ.
Виктор закрыл журнал. В глубине станции включилось радио. Не в диспетчерской. Сразу несколько старых динамиков под потолком ожили, хотя не работали со времён закрытия.
— Наблюдатель Шелест, подтвердите состояние контура.
Он молчал.
— Наблюдатель Шелест, предъявите материал.
Он пошёл к машинному залу. Не потому, что подчинился. Потому что понял: если останется в атриуме, станция сама потянется в карман. Дверь машинного зала была закрыта.
Пломбы висели целые, замок был на месте, зелёный свет почти не пробивался через щель.
— Я не буду платить, — сказал Виктор.
Из-за двери ответил гул.
— Я принёс сегодня не новую просьбу.
На сургучной пломбе проступил знак. Глаз. Не официальный треугольник с закрытой дверью, а грубый белый круг, похожий на рисунок Ани. Механизм уже пытался повторить форму. Виктор отступил.
— Это не твоё. Даже не думай.
Дверь открылась. Машинный зал был темнее, чем обычно. Механизм стоял в центре, но выглядел иначе: часть шестерён остановилась, несколько медных трубок висели свободно, как жилы, вынутые из тела. Циферблат был покрыт мелкими знаками, быстро сменявшими друг друга: глаз, ладонь, сердце, зуб, пустой круг, снова глаз.
— Предъявить, — сказал Механизм.
Голос был всё ещё вежливым, но в нём появилась трещина.
— Это не плата, — сказал Виктор.
— Но дар был принят. Ты принёс его с собой.
— Она ничего тебе не дарила. Этот дар не для тебя.
— Она закрыла отсутствующее. Она дала тебе то, что я забрал.
— Нет. Она дала мне то, что ты не умеешь брать. Ты понятия не имеешь, что такое любовь и забота.
— Материал связан с предметом договора.
— Материал связан со мной и ни с кем больше.
— Предмет договора участвовал в создании.
— Она ребёнок и она просто нарисовала рисунок на обычной повязке.
Механизм замолчал. Где-то внутри него провернулась шестерня и тут же встала, будто зубец не попал в паз.