Большой загон, о котором говорил Этьен, оказался дальше, чем Аннет рассчитывала — за полем, у самой границы фермы. К тому моменту, как она добралась туда, подол платья успел собрать на себя половину утренней росы, а туфли — те самые, изящные, для прогулок по саду, — уже промокли насквозь.

Этьен был там. Он стоял посреди загона, придерживая одной рукой крупную овцу, а другой держал странного вида ножницы — большие, с широким лезвием, совсем не похожие на те, которыми Аннет вышивала. Завидев ее, он на секунду замер, потом вернулся к работе, будто не особенно удивился, что она пришла.

— Вы не опоздали, — заметил он, не поднимая взгляда. — Это обнадеживает.

— Я говорила вам, что не опаздываю, — отозвалась Аннет, стараясь не обращать внимания на то, как хлюпает в туфлях.

— Говорили. — Он одним движением освободил овцу, которая тут же отбежала в сторону, отряхиваясь, будто избавившись от тяжелого пальто. На земле осталась лежать большая спутанная масса шерсти — грязноватой, неровной, ничуть не похожей на то изящное «полотно из золотых нитей», которое Аннет видела во сне. — Подойдите ближе. Будете смотреть, как это делается. Сегодня — только смотреть.

Аннет послушно подошла, стараясь не наступить на разбросанные клочья шерсти, и встала рядом, сложив руки перед собой — почти как на светском приеме, и тут же почувствовала, насколько неуместно это выглядит среди грязи и блеяния.

Этьен подвел следующую овцу — упрямую, недовольную, дергающуюся — и принялся объяснять, как ее держать, чтобы она не вырывалась, как вести ножницы вдоль тела, не задевая кожу, как складывать шерсть, чтобы она не запутывалась еще больше.

Аннет слушала внимательно — куда внимательнее, чем когда-либо слушала учителя музыки или танцев. Что-то в этом занятии — простом, грубом, требующем сосредоточенности — оказалось неожиданно увлекательным.

— Вы хорошо это делаете, — заметила Аннет, не подумав, и тут же удивилась собственным словам.

Этьен на мгновение поднял взгляд — кажется, не ожидал услышать что-то подобное.

— Я делаю это каждый год последние пятнадцать лет, — ответил он сухо, но без прежней резкости. — Было бы странно, если бы я делал это плохо.

— Пятнадцать лет? — переспросила Аннет. — Но вам не может быть больше тридцати.

— Двадцать восемь, — он чуть усмехнулся, не отрывая взгляда от работы. — Стрижкой я занимался с тринадцати. Отец считал, что чем раньше ребенок берет в руки ножницы, тем меньше шансов, что он порежет себе палец, играя ими от скуки.

Аннет невольно улыбнулась — впервые с момента приезда.

— У меня в тринадцать лет были уроки французского, — заметила она.

— Могу представить, как это вам сейчас помогает, — отозвался он, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на сухой юмор, а не на колкость.

К середине утра Этьен протянул ей ножницы.

— Попробуете?

— Прямо сейчас? — Аннет посмотрела на инструмент с некоторым недоверием.

— Прямо сейчас, — подтвердил он, подводя смирную с виду овцу. — Эта не станет вырываться. Просто повторяйте, что я показывал.

Аннет глубоко вдохнула, взялась за ножницы обеими руками — и в следующую секунду овца дернулась так резко, что Аннет едва не упала, а ножницы скользнули вбок, оставив на боку животного неровную, кривую полосу.

— Ой, — выдохнула Аннет, в ужасе глядя на испорченный участок шерсти.

Этьен подошел, осмотрел овцу — та, впрочем, не выглядела особенно расстроенной и уже принялась щипать траву, — и покачал головой, но без злости.

— Жить будет, — сказал он. — Хотя выглядеть будет, как после драки с кустом ежевики.

— Это ужасно, — пробормотала Аннет. — Простите. Я не…

— Это нормально, — перебил он неожиданно мягко. — Все так начинают. Я в первый раз порезал палец себе, а не овце — это было куда хуже.

— Попробуете снова после обеда, — добавил он через плечо. — Сегодня вам, кажется, хватит впечатлений.

— Хорошо, — сказала Аннет, чувствуя, как усталость растекается по телу — приятная, честная усталость, не похожая ни на что из того, что она испытывала прежде.

Дома, разбирая сверток с бумагами, она наткнулась на меньший узелок, обернутый тряпицей. Развязала — и замерла.

Внутри лежала прялка. Старая, потемневшая, с резными узорами на стойке. Рядом — веретено, длинное, гладкое, с легким блеском, который не вязался с общей потертостью прялки.

В памяти всплыл сон — старушка в сером платье, слова о труде и гордости.

— Не может быть, — прошептала Аннет, касаясь дерева.

Ничего не произошло. Никакого сияния, никакого шепота — просто старая прялка, пахнущая пылью и временем.