— Ах, графская, — он чуть наклонил голову, и в глазах у него мелькнуло что-то, отдаленно похожее на усмешку. — Тогда тем более странно видеть вас здесь. У графских дочерей, насколько я помню, есть особняки, балы и кареты. А не загоны с овцами на самом краю деревни.

Удар попал точно в цель, и Аннет на мгновение растерялась. Она открыла рот, чтобы возразить, но не нашла, что сказать — ведь он, по сути, был прав, и от этого стало только обиднее.

— Обстоятельства, — выдавила она наконец, — изменились. Но дом и земля по-прежнему принадлежат моей семье. У меня есть документы, есть ключи, и я не намерена это обсуждать с первым встречным, который размахивает кнутом возле моего загона.

— Первым встречным? — он издал короткий смешок, в котором не было ни капли веселья. — Что ж, прекрасно. Тогда позвольте представиться: меня зовут Этьен. Я тот самый «первый встречный», который арендует эту землю у вашего отца уже шесть лет — с тех пор как сам ее продал, по очень настоятельной просьбе обстоятельств. И, поверьте, я был бы рад, если бы ваш отец прислал хоть одно письмо, в котором сообщил бы мне, что у фермы появилась новая хозяйка. Но письма не было. Было только это.

Он махнул рукой в сторону Аннет — в сторону ее платья, ее прически, аккуратных перчаток, которые она так и не сняла с самого утра.

— Простите, что я не одета подходящим образом для знакомства с арендатором, — отрезала она, вскинув подбородок. — Если бы меня предупредили, что мне предстоит спорить о праве собственности прямо у калитки, я бы, разумеется, надела что-нибудь попроще.

Этьен смотрел на нее несколько долгих секунд, и Аннет показалось, что он оценивает ее — примерно так же, как оценивал бы новую овцу в стаде: стоит ли с ней возиться или сразу махнуть рукой.

— Хорошо, — сказал он наконец, и в голосе его прозвучала усталость, которая показалась Аннет даже более неприятной, чем насмешка. — Допустим, бумаги настоящие. Допустим, дом и земля действительно теперь ваши. Но позвольте спросить, миледи: вы хоть представляете, что делать со всем этим?

Он широким жестом обвел загон, дом с покосившейся крышей, дальний выгон, где паслись еще несколько овец, едва различимых в сумерках.

Аннет хотела ответить что-нибудь резкое и уверенное, но слова застряли в горле. Она представляла себе многое: дом, ключи, даже немного романтики в духе «начну новую жизнь». Но как именно эта жизнь будет выглядеть на практике — стрижка, кормление, починка крыши — об этом она не подумала ни секунды.

— Разумеется, — произнесла она с достоинством, которое самой себе показалось не слишком убедительным. — У меня есть план.

— Неужели, — Этьен слегка наклонил голову, явно не веря ни единому слову.

— Да. — Аннет лихорадочно соображала. — Я… я займусь шерстью. Стрижка, обработка, продажа. Это совершенно обычное дело, тысячи людей занимаются этим каждый день.

— Тысячи людей, — повторил он медленно, — которые этому обучены с детства. Вы когда-нибудь держали в руках ножницы для стрижки овец?

— Ножницы я держала, — заметила Аннет с достоинством. — Для рукоделия.

В наступившей тишине было что-то особенно унизительное. Где-то за спиной у Аннет одна из овец громко чихнула, как будто и она была не в восторге от услышанного.

Этьен потер лицо ладонью, словно пытаясь собраться с мыслями, и Аннет вдруг заметила, что под кажущейся резкостью в нем читается скорее усталость, чем злость — усталость человека, который слишком много раз начинал заново и не питал иллюзий насчет того, как легко это бывает.

— Послушайте, — сказал он наконец, чуть мягче. — Я не желаю вам зла, миледи. Но эта земля и эти овцы — это все, что у меня есть. Я не могу позволить себе, чтобы кто-то, кто впервые в жизни увидел овцу не на гобелене, начал тут… экспериментировать. От этого зависит мой урожай шерсти, мой доход, моя крыша над головой — в буквальном смысле, учитывая ее состояние.

— А мой доход и моя крыша, — парировала Аннет, — зависят от того же самого. Так что, кажется, у нас есть общий интерес, не находите?

Этьен посмотрел на нее так, как смотрят на человека, предложившего разделить пирог, который и так принадлежит тебе целиком.

— И что вы предлагаете?