Письмо Аннет отправила сразу после отъезда торговца — коротко, по-деловому, с цифрами: столько выручено, столько будет через две недели, долг будет закрыт в срок. Писала стоя, прямо на подоконнике, не давая себе время передумать или смягчить формулировки.

Ответа она не ждала так скоро.

Отец приехал через десять дней — сам, на старой карете, с одним лакеем на козлах. Аннет увидела их из окна еще на дороге и несколько секунд просто стояла, держа в руках гребень для шерсти, не совсем понимая, что чувствует.

Потом вышла во двор.

Отец вышел из кареты медленнее, чем раньше — она это заметила сразу. Он похудел, волосы стали совсем белыми, и в движениях появилась та осторожность, которая бывает у людей, долго несущих что-то тяжелое. Но когда он поднял взгляд и увидел ее — что-то в его лице изменилось, стало мягче и почти растерянным, как бывает, когда ожидаешь одно, а видишь другое.

— Аннет, — сказал он.

— Папа, — сказала она.

Они обнялись у калитки — неловко, как обнимаются люди, давно отвыкшие от этого, но оба понимающие, что сейчас именно так надо. Он был чуть ниже, чем она помнила, или она стала держаться прямее — она не сразу поняла, что именно изменилось.

— Ты хорошо выглядишь, — сказал он, отступая и глядя на нее. Взгляд у него был внимательным — изучающим, как будто проверял что-то, о чем беспокоился издалека. — Лучше, чем я ожидал.

— Ты ожидал найти меня в слезах над овцами? — спросила Аннет.

— Я ожидал найти тебя упрямой и измотанной, — ответил он с тенью улыбки.

— Только упрямой, — сказала она. — Измотанной — чуть меньше.

Он засмеялся — тихо, чуть хрипловато, но по-настоящему. Аннет не слышала, как он смеется, уже очень давно.

Она провела его по дому — маленькому, простому, с низкими потолками и скрипучими половицами. Отец шел медленно, оглядываясь, трогал вещи — прялку у окна, бабушкин сундук у стены, занавески, которые Аннет перешила сама из старой скатерти, потому что родные совсем выцвели.

У прялки он остановился.

— Матушкина, — произнес он тихо, почти про себя. — Я думал, она давно рассыпалась.

— Стоит, — сказала Аннет. — И работает.

Отец посмотрел на нее — с каким-то новым выражением, которое она не сразу поняла. Потом кивнул — медленно, как кивают, когда что-то наконец встает на свое место.

— Я помню, — сказал он, — как матушка говорила про эту прялку. Что она досталась ей от ее матери, и та — от своей. И что прялка выбирает руки. — Он помолчал. — Я всегда думал, что это просто красивые слова.

— Может, и красивые, — сказала Аннет. — Но точные.

Отец посмотрел на нее еще раз — внимательно, без спешки — и она выдержала этот взгляд спокойно, не отводя глаз. Что-то в ней самой изменилось достаточно, чтобы это было естественным, а не усилием.

— Ты стала другой, — сказал он наконец.

— Я стала собой, — поправила Аннет тихо.

Этьен появился к обеду — Аннет предупредила его заранее, и он пришел без кнута и без рабочей куртки, в чистой рубашке, с тем немного скованным видом, который бывает у людей, не слишком привыкших к парадным ситуациям.

Знакомство вышло коротким и немного неловким — как и должно быть, когда встречаются двое, у каждого из которых есть причины смотреть на другого с осторожностью. Отец был сдержан. Этьен — тоже. Они пожали руки, сказали по несколько обязательных фраз.

Потом Этьен сел за стол и начал говорить о деле — цифры, поставки, планы на следующий сезон. Говорил кратко и точно, без украшений, и Аннет видела, как отец слушает — сначала с вежливым вниманием, потом с настоящим.

— Вы сделали это вместе? — спросил отец, когда Этьен закончил.

— Да, — сказал Этьен.

— Аннет писала, что справляется, — произнес граф медленно. — Но я не понимал — насколько.

Этьен посмотрел на Аннет — коротко, без слов. Она чуть покачала головой: не нужно объяснять больше, чем сказано.

— Она справляется, — сказал Этьен просто. — Лучше, чем многие, кто занимался этим всю жизнь.

Отец молчал несколько секунд. Потом повернулся к Аннет — и она увидела в его глазах что-то, чего давно не видела: не тревогу и не усталость, а что-то похожее на покой.

— Я не должен был беспокоиться, — сказал он негромко.

— Нет, — согласилась Аннет. — Но я понимаю, почему беспокоился.

После обеда они вышли во двор, и она показала ему загон — всех овец по именам, большой выгон, сарай с запасами шерсти. Отец слушал серьезно, как слушают важный доклад, и только когда Сажа немедленно потянулась к пуговице на его камзоле, позволил себе усмехнуться.

— Характером в тебя, — сказал он.

— Это комплимент? — уточнила Аннет.

— Разумеется, — ответил граф.