— А потом приехали вы, — продолжил он. — С бумагами и в неподходящих туфлях. И сказали, что у вас есть план.

— У меня не было никакого плана, — призналась Аннет.

— Я знал, — сказал Этьен. Помолчал. — Но вы так это произнесли, что я почти поверил.

Она засмеялась — тихо, уткнувшись взглядом в чан с водой.

— И что же вас удержало? — спросила она. — По-настоящему.

Он наконец остановился — отжал шерсть, отложил в сторону и посмотрел на нее прямо, без обычной своей осторожной паузы.

— Вы пришли на рассвете, — сказал он. — На следующий день после нашего разговора. В промокших туфлях снова, потому что других у вас, видимо, не было. Встали у загона и ждали. Не жаловались. Не объясняли. Просто пришли.

Аннет смотрела на него.

— Это вас удержало? — спросила она тихо.

— Это показало мне, — произнес он, — что вы не та, за кого я вас принял. — Пауза. — И что я хочу видеть, кем вы окажетесь на самом деле.

Во дворе было тихо. Пар поднимался над чаном, Белка жевала у забора, ветер шевелил листья яблони.

— И кем я оказалась? — спросила Аннет — негромко, и сама не была уверена, хочет ли услышать ответ, или просто хочет, чтобы он говорил.

Этьен смотрел на нее — долго, с той прямотой, которая в первые дни казалась ей грубостью, а теперь была просто его способом говорить правду.

— Человеком, — сказал он наконец, — рядом с которым я перестал думать об отъезде.

Это было сказано просто, без украшений, как все, что он говорил, когда говорил важное. Аннет почувствовала, как что-то теплое поднялось в груди — не от прялки, не от нити — от другого.

— Этьен, — сказала она.

— Да.

— Вы понимаете, что мы стоим по локоть в мокрой шерсти?

Он посмотрел на свои руки. Потом на нее. В уголках глаз появилось то редкое выражение, которое она научилась ждать — почти улыбка, настоящая, не сдержанная.

— Понимаю, — сказал он.

— И вы все равно выбрали этот момент.

— Момент выбрался сам, — ответил он. — Я только не стал его упускать.

Аннет смотрела на него — на это лицо, которое она за несколько месяцев выучила лучше, чем любое другое, на руки, умеющие делать все — чинить крыши, держать овец, отжимать шерсть, накрывать ее ладонь на подоконнике темным вечером. На человека, который остался — не потому что не мог уйти, а потому что захотел остаться.

Она шагнула к нему — через чан, через мокрую траву, через все благоразумные доводы, которые могли бы ее остановить и которые сейчас не имели никакого значения, — и он сделал шаг навстречу, и расстояние между ними исчезло так же, как исчезало всегда — просто перестало быть.

Поцелуй был коротким и тихим — как все настоящее, которое не нуждается в громкости.

Потом они стояли, и его руки — мокрые, теплые, пахнущие шерстью — держали ее лицо, и она смотрела на него в упор, с расстояния в несколько сантиметров, и думала, что, наверное, именно так выглядит то, ради чего стоит терять все прежнее.

— Ну что ж, — сказала Аннет наконец.

— Ну что ж, — согласился Этьен.

— Шерсть стынет.

— Стынет, — подтвердил он, не отпуская.

Она засмеялась — по-настоящему, звонко, как смеялась в детстве, когда еще не знала, что графским дочерям полагается сдерживаться. Он улыбнулся — полностью, не наполовину, впервые за все время, что она его знала, и улыбка изменила его лицо так, что она несколько секунд просто смотрела.

— Вы красивее, когда улыбаетесь, — сказала она.

— Вы тоже, — ответил он.

— Я всегда красивая, — заявила Аннет с достоинством, возвращаясь к чану.

— Разумеется, — согласился Этьен, и в голосе его было столько невозмутимого тепла, что она снова чуть не засмеялась.

Они вернулись к работе — рядом, плечом к плечу, в пару от горячей воды, среди утра и овец и обычной жизни, которая оказалась совсем не обычной.

Вечером Аннет сидела за прялкой.

Нить шла легко — ровная, золотая, теплая в ладонях. Свеча горела на столе, за окном темнело, и в этой темноте светился огонь в окне Этьенова дома — ровный, спокойный, как всегда.

Аннет прядла и думала о том, что несколько месяцев назад она сидела в покоях особняка и смотрела на сверток с ключами как на конец всего. А оказалось — это было начало. Не легкое, не красивое поначалу — настоящее.

Нить светилась в руках тихим золотом, и в этом свете не было ничего от гордости или тщеславия. Только труд, только тепло, только то, что вырастает из правильного места.

Она улыбнулась — себе, прялке, огню за окном, трем невозмутимым овцам в загоне.