Я пробежала глазами несколько строк и почувствовала, как внутри поднимается тошнотворная слабость. Семь лет. Девять лет. Одиннадцать. Двенадцать. Напротив некоторых имён стояли короткие пометки: “переведён”, “не вернулся”, “снят с учёта”, “продлён срок”. Сухие слова, под которыми скрывались детские лица.
— Где Нэйт? — спросил Астор.
Варр сам перевернул несколько страниц, нашёл нужное место и повернул книгу к нему.
Я увидела строку.
Нэйт. Возраст при направлении: девять. Основание: ранний зов крови, отсутствие родовой защиты, решение Совета о пограничном надзоре. Срок: три зимы. Отметка о продлении: до полного подчинения. Причина: нарушение сигнальной линии, гибель наставника Лодара.
Нэйт у двери шумно втянул воздух.
— Не надо читать это вслух, — сказала я.
Астор поднял глаза.
— Почему?
— Потому что он стоит здесь.
Астор будто только сейчас вспомнил, что мальчик не запись в книге. Не “серый”. Не пункт отчёта. Он живой, злой, раненый памятью и смотрит на взрослых, которые снова нашли его имя в книге наказаний.
— Нэйт, выйди, — сказал Варр.
— Нет, — ответил тот.
— Это приказ.
— Я здесь написан. Значит, могу смотреть.
Я не стала вмешиваться. В этом он был прав.
Астор перевернул страницы назад, затем вперёд. Его пальцы двигались осторожно, будто бумага могла обжечь. В какой-то миг он остановился.
— Почему здесь возраст восемь?
Варр подошёл ближе.
— После усиления закона.
— Какого усиления?
Наставник не ответил.
Я посмотрела на него, потом на Астора. Что-то в комнате изменилось. До этого момента Астор мог держаться за объяснение, что закон старый, что он только унаследовал порядок, что граница диктует жёсткие правила. Теперь в его голосе появилось настоящее непонимание — или удачно скрытое воспоминание.
— Где документ? — спросила я.
Варр молчал. Его широкое лицо стало закрытым.
— Какой документ? — сказал Астор.
— Закон, по которому возраст снизили до восьми. Он должен быть здесь. Или копия.
Варр провёл ладонью по затылку.
— Копии распоряжений Совета хранятся в нижнем ящике.
Он достал из шкафа плоский деревянный ящик, открыл его и вынул перевязанную тесьмой пачку. Бумаги были плотнее, с печатями, подписанные несколькими руками. Астор взял их сам. Первая, вторая, третья. Я видела только края строк, но уже понимала: сейчас между нами появится что-то, что нельзя будет объяснить усталостью, старым порядком или чужими решениями.
Он нашёл документ почти в середине пачки.
Печать Совета. Печать альфы. Дата — три года назад, вскоре после большого нападения на северные поселения, о котором в крепости говорили несколько зим. Тогда погибло много воинов, сгорели два пограничных склада, и Астор неделями почти не выходил из военного зала. Я помнила ту весну: запах мокрой земли, траурные ленты на воротах, женщин, ожидающих в коридорах. Помнила, как пыталась войти к нему с письмами вдов, а Валтер сказал, что альфе не до хозяйственных мелочей.
Астор читал молча.
Я подошла ближе. Он не отодвинул документ.
“В связи с возросшей угрозой северо-восточного рубежа и недостаточностью взрослого состава пограничной службы разрешить направление волчат с ранним зовом крови, не имеющих полной родовой защиты, на Серую заставу с восьми лет при подтверждении Совета и подписи альфы. Срок надзора может продлеваться до устойчивого подчинения сигнальным приказам. Снятие серой метки допускается решением Совета или личным распоряжением альфы.”
Внизу стоял росчерк Астора.
Я знала эту подпись лучше своей. Видела её на приказах, письмах, договорах, благодарностях, распоряжениях о зерне, на брачном расторжении. Чёткая линия, уверенный нажим, резкий поворот в конце.
— Твой, — сказала я.
Астор не сразу поднял голову.
— Да.
Одно слово. Без защиты. Без спора. Но мне от этого не стало легче.
— Ты говорил, закон существовал задолго до тебя.
— Он существовал.
— Но это ты сделал его таким.
— Я подписал усиление после нападения на границу.
— После нападения взрослых врагов ты отправил на рубеж ещё более маленьких детей?
Он резко посмотрел на меня.
— Тогда стая была на грани войны. Дозоры не справлялись, взрослые воины погибали, рубежи рвались один за другим. Ранний зов у серых позволял слышать тени раньше обычных стражей. Мы теряли поселения.