- Как переселили нас сюда, мы знать друг о друге не знали. В основном все те, кто уже, что называется, под списание. Вроде в одном месте, но в то же время никто не позарится. А эта кошёлка, я ее сразу узнала, тоже из танцовщиц бывших, работала примерно в одно время с твоей матерью, но как та ушла – осталась. Фишку она быстро просекла, но забеременеть сразу не смогла, ушло у нее на это пара тройка лет, уж не считала точно. А ушла-то как: нос задрала, точно она пуп земли, что его ребенка носит, да дверью погромче. А ему что, ну ребенок и ребенок. Не первый, может, не последний, особой радости не испытывал, да и глаза, как на твою мать, так не пялил. Она-то у тебя была такая, - и окинула меня взглядом, - да как ты, только оба глаза зеленые, да наглые, аж до костей пробирает. А та вторая – тупа, как пробка. Хотя, все девки в клубе работали фигуристые, тут не поспоришь. В общем, вторая забеременела и ушла, а где жила и как – знать не знаю, пока вот не встретила ее, что называется, на новоселье. Я в старом районе жила и решила, от чего б не переехать. Тут и магазины поближе, да почище.

- И что, живет тут теперь? И никто к ней не заходит?

- Почему же, заходит парень один. Статный такой, симпатичный, морда злобная. Может и сынок, как знать.

- Понятно, - хмыкнула, стараясь сдержать эмоции, а потом вспомнила, что мать сказала: убедиться наверняка, - как звать ее?

- Сорокина Дарья. Неужто пойдешь?

- А чего б не сходить, если с ее ребенком мы родня? - хохотнула я, а она засмеялась:

- Ну чертовка, ну вылитая мать! Сорок пятая квартира, она дома небось. Она почти всегда там.

- Отчего же? - подняла я бровь.

- Да заливает она за воротник уж несколько лет, - и махнула рукой, - то песни ночью орать начнет, как кошка мартовская, то в ночной рубашке по двору разгуливает, страх нагоняет.

- Это что же у нее, кукушка поехала?

- А по этому делу, - и шлепнула себя ребром ладони по шее, - говорят, и не такое привидится.

- Спасибо, - сказала серьезно, поднимаясь. - Вы мне очень помогли.

- Пожалуйста, - ответила довольно, - молодец, милочка, - сказала в догонку, - вежливость – главное оружие вора.

Я нахально улыбнулась и поспешила к подъезду, набрав сорок пять на домофоне и судорожно придумывая причину своего вторжения, но дверь просто открылась, и я спокойно прошла. Поднялась пешком, не зная, на каком этаже будет квартира, и прошлепала аж до двенадцатого этажа, разозлившись на свою глупость. Когда поднялась, увидела в дверях блондинку, которая выглядела гораздо старше моей мамы, но, очевидно, в силу своей пагубной привычки.

Она презрительно скривила губы и прошипела:

- Ну, зачем пожаловала, Злата? - а я удивленно вскинула бровь, потому что она назвала меня именем матери, осторожно приблизилась и поняла, что она совершенно пьяна. - Я твою рыжую башку еще из окна увидела, как бельмо.

- К чему претензии, Дарья? - спросила ласково, наступая, а она попятилась назад.

Я прошла в прихожую и первое, что увидела: фотография в черной рамке с такой же траурной лентой и тут же все поняла. Одновременно испытывая острую боль, разочарование, досаду, но вместе с тем облегчение, за которое тут же становилось стыдно.

- Позлорадствовать явилась? - спросила женщина с вызовом.

- Нет, - ответила, пытаясь не заплакать, и протянула к ней руки. Она неловко всплеснула своими и кинулась мне на шею, уткнулась носом в мои волосы и крепко обхватила обеими руками, рыдая в голос.

- Ох, Злата, за что мне такое горе, - причитала, не в силах успокоиться, а я молча гладила ее по голове, не в силах сдержать слезы и таращилась на Ленкину фотографию на комоде. Такую, какой она была до того, как подсела на наркотики и распутный образ жизни. Красивая милая девушка с застенчивой улыбкой и светлыми голубыми глазами.

Постепенно Дарья успокоилась и отстранилась, а потом как будто увидела меня впервые, взяв за руки и внимательно глядя мне в глаза. Показалось, что она даже протрезвела:

- Ты не Злата, - сказала через какое-то время.

- Не Злата, - не стала я спросить, - Ярослава.

- Дочь?

- Дочь, - кивнула согласно, а нижняя губа дрогнула, когда я добавила: - И сестра.

- И сестра, - повесила она голову, снова начав плакать, а я вместе с ней, - выходит, - сказала через какое-то время, - все-таки рассказал тебе?

- Нет, - состроила я постную мину, - сама нашла. Да поздно.

- Ох, горе горькое, - вздохнула она, - ты прости меня, пьяная я, поэтому скажу, как есть: глазами мои на тебя не смотрят.

- Я понимаю, - кивнула согласно, - пойду.

- Но все равно спасибо, что пришла. Ты добрая девка. Хитрющая, как мать, но добрая. Пожалела пьяницу.

Я спешно вышла и бегом стала спускаться с лестницы, торопливо вытирая слезы, а на первом этаже остановилась перед дверью, пару раз глубоко вздохнула и только после этого вышла.

- Ох ты ж матерь Божья, - крякнула глазастая бабка с лавки, - неужто она тебя до слез довела?

- Алевтина Петровна, - сказала я ехидно, подходя ближе, - вы бы, прежде чем языком мести на лавке, выяснили бы суть да дело.

- Не поняла, - взвилась бабка, уперев морщинистые руки в бока.

- Умер у нее ребенок, взрослым уже, - сказала тихо, глядя ей в глаза, а она поджала губы, - может она не слишком умная была по молодости, но такого никто не заслуживает.

- Не знала я, милочка, - вздохнула бабка, - если б знала, ни в жизнь бы судачить не стала.

- Теперь знаете, - пожала я плечами.

- Присмотрю, - сказала она тихо.