Я лихорадочно перебирала в памяти обрывки прошлого. Кафе на Рахманинова... Спустя пару месяцев... И вдруг, словно вспышка, в сознании возник образ.

– Я... – начала я, но голос предательски дрогнул.

– Что, Соня? – он язвительно поднял бровь. – Уже не можешь вспомнить, кем он тебе приходился? Или их было так много, что все лица слились в одно?

И тут меня осенило. Темноволосый. Заразительный смех. Сергей. Мой двоюродный брат, которого он видел всего пару раз на наших семейных праздниках в самом начале отношений. Он не узнал его. Он увидел то, что хотел увидеть – подтверждение того, что я легко забыла его и нашла утешение с другим.

Я была готова выкрикнуть: «Это был мой брат, идиот!». Но тут же отбросила эту идею. Зачем? Чтобы оправдаться перед ним? Чтобы увидеть, как его спесь рухнет? Нет. Пусть верит в то, во что хочет верить. Его заблуждение – это ещё один кирпич в стене, которая защитит мою тайну. Пусть думает, что я легкомысленная стерва. Так будет проще.

Я выпрямила спину, собрав все остатки своего достоинства.

– Что входит в эти… обязанности? – спрашиваю, глядя ему прямо в глаза.

Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала лёгкий, едва уловимый аромат его парфюма: терпкий кедр, смешанный с дымом и кожей. Тот самый, что я когда-то выбрала для него, и который, как оказалось, он до сих пор не сменил.

– Всё, Софья. Абсолютно всё. От утреннего кофе до организации встреч. От сопровождения на светских мероприятиях до решения личных вопросов. Ты мой инструмент. Твои мысли, твоё мнение, твоё «нет» – больше не имеют значения. Ты поняла меня?

В глазах потемнело. Я представляла себе долг, унизительную просьбу, но не это. Не тотальное уничтожение моей воли. Мысль о Лике, о том, что я буду принадлежать ему всецело, не оставляя сил и времени на собственную дочь, была невыносимой.

– А если я откажусь? – голос был тихим, почти беззвучным.

Он выпрямился, и его лицо снова стало маской полного безразличия.

– Тогда можешь идти. И надеяться на чудо. У тебя, если я правильно понял, есть всего несколько дней, чтобы его дождаться.

Он повернулся к окну, спиной ко мне, демонстративно показывая, что разговор окончен. Что его не волнует мой выбор. Что я для него – ничто.

Но если я скажу «нет», и папа умрёт… Я не переживу этого. Чувство вины съест меня заживо.

Это не был выбор. Это был приговор.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, чувствуя, как с каждым миллиметром воздуха внутрь затекает лёд. Я смотрела на его спину, на его широкие плечи, когда-то бывшие моим убежищем, а теперь – символом моего порабощения.

– Хорошо, – прошептала я.

Он не обернулся.

– Громче, Софья. Я должен быть уверен, что ты понимаешь, на что идёшь.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогала не расплакаться.

– Я согласна. Я стану твоим ассистентом.

Он медленно повернулся. В его глазах не было ни удовлетворения, ни торжества. Лишь ледяное, бездонное спокойствие.

– Отлично. Завтра в восемь утра будь здесь. Не опаздывай. И, Соня… – его голос понизился до опасного шёпота. – С сегодняшнего дня ты живёшь по моим правилам. И я буду следить за их исполнением. До последней запятой.

Он взял со стола смартфон, снова повернувшись ко мне спиной, явно давая понять, что я могу уходить. Что я больше неинтересна.

Я стояла ещё секунду, пытаясь осознать, что только что продала душу дьяволу. Бывшему мужу. Человеку, которого когда-то любила больше жизни. А потом развернулась и стремительно покинула его кабинет. Первые предательские слёзы, наконец, покатились по щекам. Я смахнула их тыльной стороной ладони, злясь на свою слабость.

Но где-то глубоко внутри, под этим слоем стыда и отчаяния, тлела одна-единственная мысль: я сделаю это. Я всё вынесу. Пусть он думает, что сломал меня. Пусть думает, что купил. Но эта сделка лишь первое сражение в войне, которую он сам же и начал.

Дверь лифта закрылась, отсекая меня от того ледяного ада, что царил в его кабинете. Я прислонилась лбом к холодной металлической стенке, пытаясь перевести дух. В ушах всё ещё стояло эхо его голоса: «С сегодняшнего дня ты живёшь по моим правилам». Я сжала веки, но под ними стояло его лицо, безжалостно и чужое.

Путь домой слился в одно тёмное пятно. Я не помнила, как вела машину, как переключала передачи. Руки сами крутили руль, а в голове билась одна и та же мысль, как заезженная пластинка: «Я согласилась. Уступила». Но при этом я отчётливо понимала, что у меня просто не было выбора.