Но теперь в нём нет былой отстранённости. Теперь мы как будто… партнёры. Странные, неуклюжие, исполненные старых обид, но партнёры в одном общем деле.

– Хорошо, – тихо отвечаю я.

Он ещё секунду смотрит на меня, и в его взгляде я замечаю настоящую битву: невысказанная благодарность, груз старых обид, ответственность за будущее. Его губы чуть тронулись, но он сжал их, словно поймав себя на слабости. Вместо слов он лишь коротко, почти неощутимо кивает, а затем резко разворачивается и уходит.

Я вновь остаюсь одна. Но на этот раз одиночество не кажется таким всепоглощающим. Оно наполнено новым, тревожным, но живым чувством: я больше не одна в этой борьбе. И теперь мой самый большой страх не его жестокость, а то, что я могу привыкнуть к этому чувству. И снова позволить себе довериться.

Тишина после его ухода на этот раз иная. Она не режет, не давит. Она звенит, как натянутая струна, и в этом звоне слышно эхо его последнего взгляда, этого кивка, который значил больше, чем все произнесённые за последние дни слова.

Лика спит, и я не могу оторвать от неё глаз. На её лице словно застыла безмятежная улыбка, или это мне только кажется? Может, это моё собственное сердце, на секунду сбросившее с себя тонну страха, теперь бьётся чуть спокойнее?

Я беру её руку и глажу крошечные пальчики. Он стоял там, у двери, и ему было так же больно, как и мне, пока Лика мужественно держалась во время всех этих медицинских манипуляций. Эта мысль кажется такой дикой, такой невероятной, что я закрываю глаза, пытаясь её осмыслить.

Когда дочка просыпается, её взгляд заметно яснее. Она пьёт сок маленькими глотками, и я вижу, как силы понемногу возвращаются к ней.

– Мам, а где тот дядя? Максим? – вдруг спрашивает она, ставя стаканчик на тумбочку.

Вопрос застаёт меня врасплох. Сердце делает непонятный, тревожный толчок.

– Ушёл по делам. Но он… скоро вернётся.

– А он ведь хороший? – её глаза, огромные и светлые, смотрят на меня с полным доверием.

Что я могу ей ответить? Что он человек, который шесть лет не знал о её существовании? Что он причина моих ночных слёз? Но он же и причина того, что у неё есть шанс на здоровое будущее.

Нет, даже не так, он главная причина того, что она есть у меня.

– Он очень хороший, – отвечаю я. – И ты всегда можешь на него рассчитывать.

Она обдумывает это, потом кивает, как будто этого объяснения ей вполне достаточно. Детское восприятие мира так пугающе просто. Нет прошлого, нет обид. Есть только «сейчас». А «сейчас» он принёс сок и покормил её кашей. Значит, он хороший.

Дверь открывается, и в палату входит невысокий седой мужчина с умными, пронзительными глазами за очками в тонкой оправе. За ним Максим. Профессор говорит на ломаном, но вполне понятном русском. Он сразу начинает задавать вопросы, много вопросов.

О папе, о симптомах Лики, о моей беременности. Максим не вмешивается. Он просто слушает. Но его присутствие ощущается как стена, на которую можно опереться.

Потом профессор поворачивается к Лике. Он не сюсюкает. Он разговаривает с ней, как со взрослой.

– Лика, я хочу посмотреть, как ты умеешь шевелить пальчиками, – говорит он, доставая из кармана небольшой молоточек и проводя им по стопе дочки. – Вот так, видишь? Пальчики поджались. Молодец.

Лика смотрит на него с интересом. Она уже не боится людей в белых халатах. Максим стоит у изголовья кровати и не сводит с неё глаз. Его лицо сосредоточено. Он изучает. Он впитывает каждое слово профессора, каждый его жест, как когда-то, должно быть, изучал отчёты перед поглощением очередной компании.

Осмотр заканчивается. Профессор выходит, чтобы переговорить с коллегами, бросив нам с Максимом многозначительное: «Я вернусь с предварительными выводами».

Мы остаёмся одни. Втроём. Я, он и наша дочь, которая уже снова начинает клевать носом, устав от впечатлений. Максим подходит к кровати. Он смотрит на Лику, и я вижу, как его взгляд меняется. Исчезает деловая хватка, остаётся что-то… нежное. Неуверенное.

– Она… очень смелая, – тихо говорит он, больше себе, чем мне.

– Да, – соглашаюсь я. – Унаследовала от отца.

Слова срываются сами, прежде чем я успеваю их обдумать. Он резко поворачивает голову ко мне. Его глаза широко раскрыты от удивления. В них нет торжества. Есть шок. И что-то ещё, что-то тёплое и ранимое, что заставляет моё сердце сделать сальто.

Он отворачивается, подходит к окну и замирает, глядя на больничный двор.

– Я не знал, что значит быть отцом, – произносит он в стекло, и его голос приглушён, но я слышу каждое слово. – Я думал, это про ответственность. Про обеспечение. А это… это как отдать кому-то своё сердце.