- Да брось… Мы все подросшие были, один Коля мелкий. Немного, и начали сами работать. А за тобой сосед дядь Петя ухлестывал, я это отлично помню.

- Петр Палыч, вдовец. Да…

- И мы его не смущали.

Мама снова качает головой. Накрывает чай. Кроме белых кружек на столе коробка с конфетами и вафли в прозрачной миске. В меру, но мама всегда ест сладкое.

Я не любитель конфет, а сейчас аппетита вообще не наблюдается.

- Палыч - хороший мужик. До сих пор шлет на восьмое марта картинки с цветами, а на новый год стихи. Женат снова лет пятнадцать как. А я… Я бы не привыкла к нему, тем более так скоро.

- Любила папу? - уточняю тихо.

Мне непривычно говорить с мамой на такую откровенную тему. Но очень нужно.

Мама сначала внимательно смотрит, а потом, как будто все понимает и отключает иронию. Прихлебывает чай и начинает рассказывать серьезно.

- В молодости за мной много кто, как ты говоришь, ухлестывал. Лицом я вашего деда пошла, хотя тогда он уже подурнел от тяжелой жизни и работы. Я же младшая из пяти сестер. Мне было девятнадцать, отцу уже шестой десяток шел. Он мне и подыскал мужа.

- Как это?

Слышу историю в первый раз.

- Отец переживал, как бы я не пошла по наклонной из-за такого внимания от парней. Сам он был очень набожным, хоть по тем временам и не приветствовалось. Мы жили по-светски, но на его характер это наложило отпечаток.

- И?

- Коля подрабатывал на скорой санитаром, - мама говорит уже про моего отца, - сильный был, здоровый. Но спокойный и добрый очень. Моя свекровь всю жизнь проработала врачом, вот и его пристроила. Параллельно он в меде учился. У папы тогда сердце барахлило, вот один раз Коля к нам и приехал. Увез его в больницу. А тот его потом нашел.

- А дальше? - все еще не верю.

- Папу вскоре инсульт разбил, тяжелые были времена. Но как-то он умудрился меня Коле сосватать. Мы тогда со стороны друг друга видели и всё.

- И ты согласилась?

- Коля был серьезный и очень нашей семье помогал. Не тащил сразу в койку. О книгах со мной разговаривал.

- Ух ты! - лыблюсь.

- Я к нему сначала привязалась душой, - мама улыбается грустно и вдруг хитро щурится, - а уж как потом сжал он меня своими ручищами, так и пропала!

Некоторое время молчим. Антон - копия отца. Олег тоже многим на него смахивает. Я чем-то похож на маму, а в основном сам на себя.

Но может, и во мне есть что-то хорошее?

- И больше никого не смогла полюбить?..

Мама пьет чай. Через время заговаривает.

- Тогда были тяжелые времена. Не зря отец больницу бросил и пошел на производство, которое его и сгубило… А когда я одна с вами осталась… Надо было выживать.

- Но и в те времена люди женились.

- Да, но я, наверно, отлюбила свое. Налюбилась.

- Я думал, ты очень страдала.

- Страдала, - мама кивает, - но как видишь, жива. У меня есть дача, вы. Скоро появятся внуки. Я езжу по миру, по святым местам, где мечтал побывать мой папа. А ваш, я думаю, спокоен за вас. Только вот тебя что беспокоит?

Тру переносицу. Чай допит, ходить вокруг да около поздно.

Два слова вылетают из меня с таким хрипом, как будто я сотню лет до этого не говорил.

- Я полюбил.

Признаюсь в этом первой не Дане. И даже не себе, а маме. Она усмехается.

- Выбрал себе под стать? Модель?

Морщусь.

- Мам… Дана очень красивая, но это не главное.

- Дана? Звезда что ли какая? Псевдоним?

- Нет, по паспорту. Училка она - Дана Тимофеевна.

У мамы подлетают брови.

- Не бойся, молодая, - смеюсь, - двадцать пять лет.

Мама тоже улыбается.

- А трудность в чем?

Ну точно следователь!

- Я никого не хотел любить. Ну, кроме семьи. Вообще не собирался. Так проще, спокойнее. Не испытаешь боль… Как ты, мама.

- Сынок…

Мама поднимается, встает сзади и обнимает меня. Прижимает голову к своему животу. Я замираю - такое проявление ласки для нас тоже редкость.

- Любовь - это слабое место, - все равно продолжаю мысль, - я не любил до тридцати пяти лет и… И дальше не собирался. Может, и женился бы к сорока, завел детей. Как братья.

Мама фыркает.