- Твой муж, - он еле заметно кривится, когда произносит это слово. - Ложная тревога у Лидии Петровны, к ней все бросились и упустили тебя из виду. Какой я идиот, какой идиот! И никто ничего не понял… Я сразу бросился к тебе, как понял…

Я почти ничего не понимаю из того, что он говорит, но этот голос и эти руки, да еще адреналин в сумме с ними творят со мной что-то странное.

- Егор, а с ним что теперь будет? – осторожно спрашиваю я.

Мой железный дровосек хмурится, сжимая меня крепче.

- Сдам в ментовку. Они уже едут. Показания твои будут нужны, побои снять…

И тут я вдруг понимаю, что не хочу ни с кем разговаривать, не хочу сдавать побои и давать показания. Я понимаю, чего мне на самом деле хочется. Что именно вибрирует и звучит во мне, заставляя прижиматься ближе в мужчине, которого я люблю.

Может быть, это стресс, адреналин, посттравматический синдром или сотрясение мозга от удара, но мне сейчас наплевать на причины.

- Егор, а… Лизе все еще нужна сестра?

Егор смотрит на меня непонимающе, совершенно растерянным взглядом и часто моргает.

- Думаю, да, - тянет он непонятливо. Но меня уже не остановить. Я смотрю на него пристально и уверена, что глаза мои сейчас буквально горят, а щеки напоминают два спелых помидора.

- Тогда я согласна. Пойдем делать детей прямо сейчас.

Глава 20.

Конечно, никаких детей мы сразу делать не идем. Моё странное ежеминутное желание проходит спустя пару минут, растворяясь в череде неприятных дел.

Я звоню Давиду, стоит нам сесть в машину. Он периодически пропускает такие словечки, что у меня краснеют уши, но, с другой стороны, я бы и сама сейчас наградила ими Марка. Есть у Давида такая слабость к русскому матерному в моменты крайней злости. Но тут он просто превосходит самого себя.

Поговорив пару минут с Егором, которому просит передать трубку, Давид успокаивается и дает мне короткие инструкции о том, что будет дальше и как себя вести. Убедившись, что я жива и вполне здорова, он отключается. Наверное, бежит подавать еще один иск от моего имени.

Мы едем фиксировать побои, давать показания и писать ворох заявлений. Побои, кстати, не того масштаба, который я себе представляла. На шее синяка не осталось, краснота от чужих рук прошла, едва мы добрались до участка. Единственное доказательство нашей битвы оказалось у меня на щеке.

Когда я прошу поговорить с Марком минутку, все смотрят на меня с удивлением.

- Мне надо понять, зачем он это сделал. Мы жили вместе много лет, ну ведь не может человек так измениться! – говорю я Егору, но он качает головой.

- Эмма, если ты очень хочешь, я договорюсь. Но такое часто случается, я бы не стал искать ему оправданий.

- Пожалуйста, Егор. Я хочу поговорить.

И он соглашается. Спустя буквально пятнадцать минут меня ведут к камере. Марк расхаживает по тесному узкому помещению, как пума, которую заперли в клетке зоопарка. Быстро, из стороны в сторону, совершенно автоматически. Завидев меня, он останавливается.

- Здравствуй, Марк,- говорю я, собирая всю свою волю в кулак. Смотреть на него неприятно, да и ощущение от этого места какое-то тягостное. Логично, не каждый день я вижу человека за решеткой.

Марк не здоровается, не кивает, только смотрит на меня внимательно, и от этого взгляда я покрываюсь мурашками. Столько у нас всего было, а теперь вот… Я машинально провожу ладонью по пострадавшей щеке, а он морщится, когда это видит.

- Это я тебя так?

Когда я киваю, он морщится опять. Смотрит на меня, будто видит впервые, рассматривает.

- Прости. Я даже не всё помню.

Его это бесцветное «прости» совсем выбивает меня из колеи. Он столько всего говорил мне по телефону, потом вот в машину пытался затолкнуть, ударил, и теперь вот это извинение, без капли раскаяния в голосе, еще и частичная потеря памяти? Прямо, как в сериалах.

- Как это, не помнишь?

- Состояние аффекта, наверное. Я трое суток не спал, - он закрывает глаза ладонями и сильно их трет. – На мне обвинение в отмывании денег. Ресторан в долгах. Квартира, в которой я живу, видимо, больше не моя. Марианна беременна. Я не хочу детей.

Он перечисляет всё спокойно и обыденно, будто это просто текст в книжке, который нужно пересказать. А тем временем, это его жизнь, которую он сам делает всё хуже и хуже.

- Долг по ресторану достиг его стоимости. А теперь еще это, - продолжает он.

- И ты считаешь, что это моя вина?

- Я хотел поговорить наедине. Ты оставила меня, ресторан и исчезла, - говорит он. И это совершенно точно означает, что он считает меня виноватой. Ну, надо же, оказывается, так просто найти козла отпущения.