Я медлю на краю бассейна, хотя стыдливость кажется абсурдной после дней присвоения в бесчисленных позах. Меня беспокоит не нагота, а символическая природа того, что я вхожу в его пространство добровольно, а не под прямым принуждением.

Неззар ждет, наблюдая за моим внутренним конфликтом с хищным терпением. Он не заставляет меня — ему это не нужно. Дискомфортная липкость высохшего пота и других жидкостей, которые я отказываюсь называть даже мысленно, в конце концов перевешивает принципы. С неохотой, похожей на капитуляцию, я вхожу в воду.

Температура поначалу пугает меня — намного горячее, чем обычно смог бы вынести человек, — но моя измененная ядом физиология адаптируется с пугающей скоростью. Богатая минералами вода, кажется, вытягивает боль из моих перенапряженных мышц, принося облегчение, в котором, как я только теперь поняла, я отчаянно нуждалась.

— Твоя устойчивость к температуре существенно возросла, — отмечает Неззар; его массивная фигура соскальзывает в воду почти без всплеска. — Большинство людей сочли бы это мучительным.

— Большинство людей не были пропитаны ядом нагов три дня подряд, — парирую я, впервые с момента поимки обретая свой нормальный голос. Он звучит иначе — более хрипло, чем обычно, сорванный от дней чередования криков удовольствия и тщетных протестов.

Что-то похожее на веселье мелькает на его нечеловеческих чертах.

— Действительно. Яд создает неврологические адаптации, уникальные для каждой омеги. Твои кажутся исключительно выраженными.

Он движется ко мне сквозь воду, и я инстинктивно напрягаюсь, ожидая, что присвоение продолжится, несмотря на спад моей течки. Вместо этого он берет с ближайшего уступа то, что кажется специализированной натуральной губкой. Не спрашивая разрешения — с какой стати? Теперь я по закону его собственность, — он начинает очищать мое тело с методичной тщательностью.

Ученый во мне с клинической отстраненностью наблюдает за тем, как его прикосновения остаются безличными, несмотря на нашу недавнюю близость. Чешуя его рук иногда задевает мою чувствительную кожу, более прохладная, чем человеческая плоть, несмотря на горячую воду. Губка содержит какое-то ботаническое очищающее средство, которое создает легкую пену, удаляя следы моей течки, не раздражая нежную кожу.

Что беспокоит меня больше всего, так это не вторжение в мои личные границы — они были стерты несколько дней назад, — а неожиданная нежность, которую он проявляет. Было бы проще ненавидеть жестокого тюремщика, поддерживать четкое ментальное дистанцирование от моих обстоятельств. Это осторожное внимание создает сложность там, где для выживания мне нужна простота.

На протяжении всего этого процесса мои обостренные чувства продолжают каталогизировать окружение. Вода содержит по меньшей мере семь минеральных соединений, которые я узнаю из своих исследований, плюс что-то незнакомое, что успокаивает воспаленные ткани при контакте. Растения, окружающие купальню, излучают тонкие химические сигналы, которые взаимодействуют с паром воды, создавая атмосферу, удивительно похожую на специализированные лечебные камеры в медицинском крыле.

— Твой разум никогда не перестает анализировать, не так ли? — замечает Неззар; его золотые глаза изучают меня с тем хищным фокусом, который я уже научилась распознавать. — Даже сейчас ты классифицируешь, оцениваешь, взвешиваешь. Истинный ученый.

Я отворачиваюсь, отказываясь признавать точность его наблюдения.

— Профессиональная привычка.

— Ценная привычка, — возражает он, возобновляя свое методичное очищение. — И именно по этой причине ты находишься здесь, а не в общем центре разведения.

Когда его чешуя задевает внутреннюю поверхность моего бедра, мое тело отвечает немедленной выработкой влаги, несмотря на отвращение моего разума. Реакция автоматическая, неконтролируемая — условный рефлекс на то самое существо, которое переписало мою нейрохимию. Зависимость от яда создала биологические цепи, более эффективные, чем любые физические путы когда-либо могли бы быть.

— Твое тело помнит то, чему сопротивляется твой разум, — отмечает Неззар; его язык пробует в воздухе доказательства моего невольного возбуждения.

Я отворачиваюсь; унижение жжет меня изнутри.

— Химическая реакция. Ничего более.

— И тем не менее, куда более эффективная, чем решетки или цепи, — отвечает он; в его голосе звучит та ужасная терпеливость, свойственная хищникам, которые знают, что их добыча не может сбежать. — Яд привязывает тебя ко мне полнее, чем любое физическое ограничение.

Правдивость его слов ранит сильнее любого оскорбления. Мое тело стало моей тюрьмой, моя биология омеги перепрошита так, чтобы жаждать того самого, что олицетворяет мой плен. Я потратила годы на разработку подавителей специально для того, чтобы избежать этой участи, только для того, чтобы испытать ее в самой экстремальной форме.