Я должна бы отвергнуть эти заявления. Должна бы цепляться за свою личность ученого, а не сосуда для размножения. Вместо этого я ловлю себя на том, что подаюсь назад навстречу его толчкам, принимая его глубже, предлагая себя еще полнее.

— Да, — стону я; слово вырывается откуда-то из первобытных глубин внутри меня. — Да, альфа.

Его темп возрастает, жестоко эффективный; одна чешуйчатая рука скользит подо мной, находя мой чувствительный бутон. Его прикосновение точно, безошибочно — будто он нанес на карту каждый миллиметр моего тела и точно знает, как извлечь максимальный отклик. Очередное кольцо обвивается вокруг моего горла, применяя ровно столько давления, чтобы сделать дыхание осознанным, не перекрывая воздух полностью. Грань опасности лишь усиливает удовольствие; моя биология омеги распознает демонстрацию доминирования на клеточном уровне.

Когда его зубы задевают мою железу запаха, инстинкт перекрывает всё. Моя голова склоняется набок, подставляя шею в первобытной покорности, предлагая самую уязвимую часть себя для его присвоения.

— Моя, — рычит он мне в кожу; его движения становятся беспорядочными по мере приближения собственного оргазма. — Навсегда.

Его зубы пронзают мою шею ровно в тот момент, когда его члены пульсируют внутри меня; двойное присвоение — укус и семя — швыряет меня в оргазм настолько неистовый, что он на мгновение стирает мое зрение. Метка присвоения горит как сочетание огня и экстаза — неизгладимое клеймо, которое навсегда определит меня как его собственность по закону Завоевания.

После, пока я лежу дрожа в его кольцах, происходит нечто необычное. Запахи, которые я раньше едва могла уловить, внезапно несут в себе сложную информацию. Ботанические образцы вокруг нас излучают химические сигнатуры, которые я теперь воспринимаю как отчетливые ауры, многослойную информацию, для обнаружения которой при нормальных обстоятельствах потребовалось бы специальное оборудование.

— Что со мной происходит? — спрашиваю я едва слышным голосом, глядя на растущую неподалеку Ophidia lumina, чьи листья теперь кажутся окруженными тонкой бирюзовой дымкой, указывающей на её лечебные свойства.

— Яд усиливает специфические неврологические функции, — объясняет Неззар; его кольца смещаются в более удобное положение, сохраняя при этом контакт. Его большой палец очерчивает свежую метку присвоения на моей шее, отчего афтершоки удовольствия пробегают по моей сверхчувствительной системе. — Совместимые омеги развивают сенсорные адаптации, специфичные для вида их альфы. Твоя экстраординарная реакция предполагает редкую генетическую совместимость.

— Вы меняете мою нейрохимию, — говорю я; ужас борется с неохотным восхищением. Как исследователь-ботаник, я должна бы быть в восторге от того, что внезапно могу визуально воспринимать химические сигнатуры растений. Как плененная омега, я в ужасе от того, насколько основательно он переписывает мою биологию.

— Не меняю. Открываю. — Его язык мелькает наружу, пробуя изменения в моем запахе. — Твой потенциал существовал всегда, просто дремал без соответствующего катализатора.

Следующая волна накатывает прежде, чем я успеваю поспорить, и мы снова проходим цикл присвоения, разрядки и краткого восстановления. Этот паттерн повторяется с вариациями на протяжении того, что, должно быть, составляет дни, хотя без нормальных маркеров времени я не могу быть уверена.

Иногда он берет меня подвешенной в своих кольцах: мое тело парит, пока он присваивает меня снизу, а его хвост обвивает мое горло в демонстрации обладания. В другой раз он фиксирует мои запястья над головой специальным кольцом, беря меня у живых стен, где яркие цветущие лозы усиливают сенсорную перегрузку. Однажды он располагает меня у одного из питательных бассейнов: моя верхняя часть тела погружена в богатую минералами жидкость, пока он присваивает меня сзади; контрастные ощущения прохладной воды на моей груди и его обжигающего вторжения внизу создают удовольствие настолько сильное, что я на мгновение теряю сознание.

Его хвост становится инструментом изысканной пытки: иногда кружит по моему чувствительному бутону до невыносимых высот, пока его члены заполняют меня, в другое время скользит между моих губ, принуждая к покорности сразу несколькими способами. Я учусь вмещать его, пока он исследует мой рот; мое тело осваивает еще одну форму удовлетворения моего альфы без сознательных инструкций.

Во время одного из окон ясности, когда моя течка временно спадает достаточно для связных мыслей, я наконец задаю вопрос, который преследует меня с момента поимки.

— Зачем держать меня здесь? — выдавливаю я; голос сорван от выкрикивания его имени во время нашего предыдущего присвоения. — Почему бы не отправить меня в центр разведения, как других незарегистрированных омег?