Тут дело даже не в том, что император Карсиан считает её сестрой, а императрица Алтея — самой близкой подругой. Хотя, безусловно, это добавляет остроты. Но главное — я и сам испытывал к Мари глубочайшее уважение. Она прошла через то, что сломало бы многих взрослых мужчин, и при этом не утратила ни доброты, ни достоинства, которое меня восхищает больше, чем самая красивая внешность.

Ни за что в жизни я не стану оскорблять Мари интрижкой.

На Мари можно только жениться. И любить ее всю оставшуюся жизнь.

Беда в том, что жениться в ближайшие годы я не планировал. Нам империю поднимать, новые связи налаживать. И вообще… я ещё слишком молод. Мне всего двадцать шесть.

И какой я из этого я мог сделать вывод?

Правильно.

Лучший выход: Мариэлле вернуться в тело четырнадцатилетнего подростка и тем самым сделать мои внезапные чувства к ней попросту невозможными. Природа решит проблему за меня. Потому что сам я, кажется, решить её не в состоянии.

— Возможно, ты прав, — задумчиво протянула Мари, когда я уже перестал ждать ответа. — В прошлой жизни пять лет до моего совершеннолетия выдались ужасными, — продолжила она, глядя на гриву лошади так, будто там написаны ответы на все вопросы мироздания. — И, наверное, именно это заставляло меня мечтать о том, чтобы не вернуться в тот возраст. Но ведь в этой жизни всё иначе… — Она повернулась ко мне и подняла глаза — зелёные, чужие и одновременно такие знакомые. — Я подумаю над заказом небесному кузнецу. Спасибо тебе, что натолкнул меня на эти размышления.

Что-то неприятно царапнуло душу. Остро, словно кошачий коготь по стеклу. Не ожидал, что она ответит так серьёзно и развёрнуто. Я-то рассчитывал на отмазку. На «А ты сам попробуй!» или «Не твоё дело, Тристан». А она взяла и ответила честно. Вдумчиво.

А главное, между строк читалось то, что она не произнесла вслух. Что она тоже считает свои чувства ко мне… неуместными. Что возвращение в тело подростка стало бы решением не только моей проблемы.

Это даже обидно. Как-то по-дурацки, нелепо обидно. Я сам только что мысленно отправил её в четырнадцатилетнее тело, чтобы не мучиться — и вдруг обиделся, что она готова в него вернуться.

Логика, Тристан, — твоя сильная сторона. Где она?

— Я тут прикинул… — раздался голос Леона. Я испытал мгновенное острое облегчение от того, что кто-то прервал этот разговор. — Если свернуть с дороги и пересечь вон то поле, то получится прилично сократить путь. — Он притормозил лошадь и помахал картой в сторону бескрайних просторов, заросших серебристой травой. — Арки-то сломали, — продолжил он с энтузиазмом, — теперь нам не надо через иллюзии пробираться. Поскачем напрямки!

— «Поскачем» — это ты слишком размечтался, — остудил я его пыл. — А вот сократить дорогу — идея хорошая.

Наши лошади старые и слабые. Я их, конечно, подлечил — убрал воспаление в суставах, выправил дыхание, подстегнул кровообращение, добавил энергии, — но уверенности в том, что они проскачут весь материк с грузом на спине, все равно не было.

— И сколько времени мы так сэкономим? — уточнила Мари.

На поле с шевелящейся серой травой она смотрела с нескрываемым недоверием. И я её понимал: трава выглядела так, будто жила собственной жизнью. Колыхалась не от ветра, а как-то сама по себе, волнами. Там наверняка копошились местные гигантские слизни.

— По моим прикидкам — больше половины дня, — сообщил Леон уверенно. — Как только минуем лесополосу, увидим Паучихину гору.

Последние сомнения улетучились. Полдня — это ощутимо. Я сразу развернул лошадь к траве.

— В моей деревне говорят: тише едешь — дальше будешь, — проворчала Мариэлла.

— Обещаю, мчаться мы не станем. А более короткий маршрут сил старушкам сбережёт.

Мы съехали с дороги и пустили лошадей по траве шагом. Серые стебли доходили им почти до брюха и шуршали — тихо, настойчиво, будто перешёптывались между собой. Мы все трое внимательно смотрели вперёд и по сторонам, готовые в любой момент отшвырнуть в сторону слизня или какую-нибудь другую палюскую дрянь, решившую, что мы — обед.

Вести личные разговоры возможности не осталось. И, признаться, это было к лучшему. Сосредоточенность на дороге отвлекала от неуместных эмоций, от близости девушки, сидевшей передо мной в седле. От того, как ветер трепал её рыжие волосы. От её тонкого аромата.

Пока проходили через поле, а потом и лес — мрачный, корявый, с деревьями, похожими на застывших в ужасе людей, — перекидывались лишь короткими фразами по делу:

— Слева.

— Вижу.

— Объезжай.

— Стой, подожди, пусть проползёт.