— Обижаясь, — повторил он, и в голосе впервые появилась тихая тень их старого тепла. — Но без спора.

Эвелина покачала головой.

— Ты невозможен.

— Это тоже было в списке моих недостатков?

— В самом верху.

— Рядом с гордыней?

— Чуть ниже. Гордыня занимала много места.

Он опустил голову, но она успела увидеть улыбку. Маленькую. Осторожную. Почти счастливую оттого, что она позволила себе сказать это не как приговор, а как живую колкость.

И в этом было больше опасности, чем в любом прикосновении.

Потому что между ними снова появился язык.

Не брачный. Не судебный. Не язык обвинений и оправданий.

Их собственный.

Эвелина испугалась этого сильнее, чем хотела признать.

— Я пойду, — сказала она.

Каэль сразу отступил на полшага, освобождая ей дорогу, хотя она и не была закрыта.

— Доброй ночи, Эвелина.

Он произнёс её имя бережно. Не как право. Не как просьбу. Как вещь, которую держат на ладони и боятся уронить.

Она не ответила сразу.

Потом сказала:

— Доброй ночи, Каэль.

В доме пахло лепёшками, мокрым деревом и свежей тканью. В большой гостиной дети уже устраивали спор о том, кто завтра первым будет записывать имя в книгу. Рен утверждал, что старшинство должно считаться по времени появления в доме. Лира возражала, что первой была она. Близнецы предлагали тянуть соломинки. Мира заявила, что если они будут спорить ещё четверть часа, она запишет первой печь, потому что та приносит дому больше пользы.

Эвелина остановилась на пороге и просто смотрела.

Дом Белой Ивы был шумным, усталым, недочиненным, полным мокрых сапог, криво сложенных досок, новых одеял, старых страхов и осторожных надежд. Не идеальный. Не безопасный полностью. Не готовый ко всем бурям, которые наверняка придут.

Но живой.

Поздно ночью, когда дети наконец разошлись по комнатам, Эвелина поднялась к Лире. Девочка сидела у окна в голубой комнате, обняв колени. Фарфоровая чашка стояла рядом на подоконнике.

— Не спится? — спросила Эвелина.

Лира покачала головой.

Эвелина села рядом, не торопя.

За окном Каэль всё ещё был во дворе. Он помогал Томасу накрывать доски от ночной сырости. Двигался тихо, без показной важности. Просто делал то, что нужно было сделать до сна.

Лира тоже смотрела на него.

— Он уйдёт? — спросила она.

— Сегодня — да. У него нет комнаты в доме.

— А завтра придёт?

— Наверное.

— Потому что должен?

Эвелина подумала.

— Сначала, возможно, потому что должен. Но сегодня он остался, потому что выбрал.

Лира долго молчала.

Потом сказала:

— Я боюсь назвать его отцом.

У Эвелины сердце сжалось.

— Почему?

— Если назову, а он снова уйдёт, это будет как будто у меня два раза забрали одно и то же.

Эвелина закрыла глаза.

Вот она, настоящая цена взрослой вины. Не в судах, не в печатях, не в потерянных титулах. В ребёнке, который боится дать человеку имя, потому что имя делает потерю настоящей.

— Тогда не называй, пока не будешь готова, — сказала она. — И даже если никогда не будешь, ты не станешь плохой.

Лира повернула к ней лицо.

— А вы?

— Что я?

— Вы боитесь его снова впустить?

Эвелина хотела ответить привычно: это сложнее. Потом поняла, что дети слишком часто слышат это от взрослых, когда взрослые не хотят говорить правду.

— Да, — сказала она.

— Потому что он сделал больно?

— Потому что он сделал больно. И потому что теперь делает правильно, а я не знаю, куда деть обе эти правды.

Лира кивнула так серьёзно, будто это было не признание взрослой женщины, а правило из древней книги.

— Мира сказала, что людей нельзя чинить как крышу.

Эвелина улыбнулась.

— Мира мудра, когда не ругается.

— Она почти всегда ругается.

— Значит, мудра почти всегда.

Лира тихо засмеялась. Потом снова посмотрела в окно.

Каэль поднял последний край ткани, закрепил его на досках и что-то сказал Томасу. Тот кивнул. Через мгновение Каэль оглянулся на дом.

Не вверх, к окну Лиры.

К дому целиком.

И не вошёл.

Просто поклонился старым воротам, словно благодарил их за день, который ему позволили провести внутри.

У Эвелины болезненно потеплело в груди.

Лира заметила.

— Госпожа Эвелина?

— Да?

Девочка придвинулась ближе и осторожно положила голову ей на плечо.

— А дом может быть полным, если в нём есть место для того, кто однажды ушёл, но вернулся другим?