Эвелина сидела на низкой садовой стенке рядом с Мирой. Усталость наконец догнала её: спина ныла, пальцы пахли мокрой тканью и древесной пылью, но уходить в дом не хотелось. Слишком давно этот двор не был полон голосов. Слишком долго Белая Ива ждала не тишины, а именно такого беспорядка.

— Крылья — не доказательство права, — говорил Каэль детям. — И не украшение. Они часть вас. Если вы будете раскрывать их только для того, чтобы кому-то понравиться, они станут слушать чужой страх. Если будете прятать от стыда, станут слабее. Начинать нужно не с высоты.

— А с чего? — спросила Лисс.

Каэль посмотрел на Эвелину.

Совсем коротко.

— С доверия к земле, на которой стоишь.

Эвелина опустила глаза.

Мира рядом тихо сказала:

— Умеет, гад.

— Мира.

— Что? Я не сказала, что простила. Я сказала, что умеет.

Рен первым раскрыл крылья.

Свет по ним прошёл неровно, но уже не рвался, не дрожал от прежнего стыда. Каэль не подошёл сразу. Ждал, пока мальчик сам выпрямится.

— Дыши ровно, — сказал он.

— Я дышу.

— Ты споришь.

— Я могу одновременно.

— Верю. Но сейчас выбери дыхание.

Рен фыркнул, но послушался.

Крылья поднялись выше.

Не взлёт. Не победа. Только первый короткий отрыв от земли — на ладонь, не больше. Рен тут же рухнул на траву, вскочил, покраснел и приготовился злиться.

Каэль сказал раньше:

— Хорошо.

— Я упал!

— После того как поднялся.

Рен открыл рот.

Закрыл.

— Это считается?

— Всё считается, если не врёшь себе, что не пытался.

Лира смотрела на Каэля с таким вниманием, что Эвелина почувствовала знакомое напряжение. Девочка тянулась к нему. Не как к герою. Не как к главе. Как к человеку, который однажды должен был стать отцом по клятве, забыл — и теперь пытался заслужить это слово заново.

Это было опасно.

И правильно.

И страшно.

Когда дети устали, Брина увела их на кухню за тёплыми лепёшками. Савер и Рен понесли скамейку, споря, кто держит тяжелее. Близнецы убежали вперёд. Тарен заснул почти на ходу, и Томас подхватил его на руки.

На лужайке остались Эвелина, Каэль и белые ивы.

Мира задержалась у двери ровно настолько, чтобы показать: она всё видит, всё запомнит и вмешается, если сочтёт нужным. Потом всё-таки ушла.

Каэль не подошёл.

Эвелина сама спрыгнула со стенки и пошла к нему по влажной траве.

— Ты хорошо говорил с детьми.

— Я старался не говорить лишнего.

— Раньше ты считал молчание силой.

— Раньше я много чего считал силой.

Она остановилась в нескольких шагах.

Небо темнело. Первые звёзды проступали над крышей, где новые доски ещё отличались по цвету от старых. Дом выглядел не исцелённым, нет. Скорее перевязанным светом и трудом. Но уже не заброшенным.

— Каэль.

Он поднял глаза.

— Да?

— То, что ты сегодня был здесь… это важно для детей.

Он кивнул.

— Я рад.

— Но для меня это не отменяет того, что было.

В его лице ничего не закрылось. Раньше он бы напрягся, стал бы защищаться, объяснять, напоминать, что тоже страдал, что не знал, что был связан долгом и ложью. Теперь просто стоял и слушал.

— Я знаю, — сказал он.

— Нет, я хочу, чтобы ты понял точнее. Прощение, если оно однажды случится, не будет означать возвращение.

Каэль долго молчал.

Ветер шевелил его волосы, и в сумерках он казался не лордом, не драконом, не бывшим главой, а очень уставшим мужчиной, который наконец перестал искать лёгкую дорогу туда, где всё сломал.

— А что оно будет означать? — спросил он.

Эвелина посмотрела на белые ветви над ними.

— Я не знаю.

Ответ был честным. И потому дался трудно.

Каэль принял и его.

— Тогда я не буду просить названия заранее.

— Ты умеешь ждать?

На этот раз он почти улыбнулся.

— Нет.

— Тогда?

— Научусь.

Эвелина хотела ответить резко. Сказать, что она не урок, не цель и не награда за хорошее поведение. Но он, кажется, уже это понял. И потому слова, приготовленные для защиты, остались невысказанными.

— Завтра Совет пришлёт писцов, — сказала она вместо этого. — Нужно будет открыть книги Белой Ивы для новых записей. Дети должны получить право выбора имени.

— Я могу привезти мастера Орта. Он знает старые формы внесения без подчинения старшему дому.

— Привези. Но не командуй.

— Не буду.

— И если кто-то из детей не захочет видеть тебя рядом…

— Я уйду.

— Не обижаясь?