— Это безумие! Совет не может очищать себя по требованию женщины, которая три дня назад была изгнанной супругой!

Эвелина не успела ответить.

Каэль повернулся.

Никакого пламени. Никакой демонстрации силы. Только мужчина, потерявший право на печать, но не способность говорить правду.

— Она не требует. Требуют имена на гербе.

Варрис побагровел.

— А ты теперь кто, Каэль Ардан? Не глава. Не судья. Даже не муж этой женщины.

В зале стало так тихо, что Эвелина услышала, как Лира втянула воздух.

Каэль не дрогнул.

— Да, — сказал он. — Именно поэтому мои слова больше не защищают мою власть. Только мою вину.

Эвелина почувствовала, как эта фраза прошла по залу, меняя что-то в лицах. Не все смягчились. Не все поняли. Но многие впервые увидели: Каэль не пытается вернуть себе прежнее место, прикрывшись её светом. Он стоит там, где поставили последствия.

И принимает удары.

— Ваши слова не имеют силы, — бросил Варрис.

— И всё же вы ответили на них, — спокойно сказал Каэль.

Мира наклонилась к Эвелине и сухо прошептала:

— Учится. Медленно, но не безнадёжно.

Эвелина не улыбнулась. Но уголок её губ предательски дрогнул.

Селеста услышала или догадалась. Её взгляд полоснул по ним обоим.

— Ты позволяешь им смеяться над тобой, сын?

Каэль посмотрел на неё.

— Нет. Я позволяю им видеть меня без трона.

— Значит, ты уже проиграл.

— Возможно.

Это слово он произнёс без злости. И именно оно, казалось, задело Селесту сильнее сопротивления. Потому что с тем, кто больше не цепляется за победу, труднее играть в старую игру.

Стражи двинулись к ней.

Селеста не отступила.

— Эвелина Белая Ива, — сказала она.

Эвелина подняла голову.

— Я здесь.

— Ты думаешь, что выиграла, потому что они сегодня встали на твою сторону? Совет любит новые знамена. Дети любят того, кто первым открыл дверь. Мужчины любят прощение, особенно когда оно им ещё не дано. Но дом, наполненный отвергнутыми, рано или поздно начнёт просить больше, чем ты сможешь дать.

Эвелина молчала.

Потому что в этих словах была не только злоба.

В них был страх, перевёрнутый наружу.

— Возможно, — ответила она. — Но я лучше ошибусь, открыв дверь, чем проживу жизнь, запирая детей в башнях ради тишины.

Селеста улыбнулась. Почти прежне. Почти безупречно.

— Тогда берегись той, кто родила Лиру. Иногда женщина, потерявшая ребёнка, приходит не просить. А забирать.

Лира сжалась.

Каэль сделал шаг вперёд, но Эвелина подняла руку, останавливая его. Он остановился сразу.

Селеста заметила.

И впервые в её глазах мелькнуло нечто похожее на понимание: власть между этими двумя больше не принадлежала ей. Ни через вину сына, ни через боль Эвелины, ни через старый брак. Она больше не могла дёрнуть ни одну нить так, чтобы оба послушно сорвались с места.

Стражи увели её.

Не под крики. Не под проклятия. Под тяжёлое молчание зала, где слишком многие боялись признать, что облегчение от её ухода смешано со стыдом за собственную покорность.

Илария подошла к Эвелине уже после того, как Советники начали расходиться к боковым столам, где писцы торопливо переписывали постановления. На ней больше не было серебряного платья невесты. Вернее, платье было тем же, но теперь казалось чужим, как роль, из которой она наконец вышла и ещё не успела снять костюм.

— Госпожа Белая Ива, — сказала она.

Лира выглянула из-за руки Эвелины с настороженным любопытством. Рен посмотрел на Иларию так, будто заранее решил не доверять никому в красивых рукавах.

Эвелина кивнула.

— Леди Вейр.

Илария слабо улыбнулась.

— Я уезжаю сегодня. Мой род уже прислал карету. Думаю, они хотят спрятать меня прежде, чем кто-то спросит, что я знала.

— А что вы знали?

Вопрос прозвучал не жёстко, но без мягкости.

Илария опустила глаза.

— Меньше, чем должна была узнать. Больше, чем имела право игнорировать.

Эвелина не стала помогать ей оправданиями.

Иногда самым честным ответом было молчание.

Илария сжала пальцы.

— Мне говорили, что вы холодны. Что вы хотите власти. Что вы держите Каэля брачной клятвой, а Дом Арданов — слабостью. Я поверила не потому, что доказательства были сильны. А потому, что мне было удобно верить. Если вы были виноваты, значит, я не была дурной, соглашаясь занять ваше место.

— И теперь? — спросила Эвелина.

Илария подняла взгляд.

— Теперь я не хочу занимать чужое место. Даже если моё ещё придётся искать с нуля.