Тимур сказал: «Доктор была. Проверила мои швы. Сказала – чисто. Ушла к

себе».

Ушла к себе.

В комнату с замком. В клетку, которую я для неё построил.

А Марьям – сидела в гостиной. Свободная. Любимая. На своём месте.

И я – между ними. Как на перевале между двумя ущельями: одно —

светлое, безопасное, правильное. Другое – тёмное, обрывистое, без дна.

Я знал, какое выберу.

Мы все знаем. Мы всегда знаем – ещё до того, как делаем шаг. Тело

знает раньше головы. Сердце – раньше рассудка. Мы просто врём себе,

что думаем. Что взвешиваем. Что решаем. А решение – уже принято. Там,

глубоко, где нет слов. Где есть только пульс. И его – не обманешь.

Ночью Марьям пришла.

Тихо. Босиком. В длинной белой рубахе, от которой пахло цветами и

стиркой. Постучала – робко, одним пальцем.

Я открыл.

Она стояла – и была такой красивой, что у нормального мужчины

перехватило бы дыхание. Волосы – распущенные, чёрные, до пояса. Глаза

– блестящие от слёз, которые она не проливала. Губы – приоткрыты.

– Я просто\… – прошептала она. – Просто побыть рядом. Ничего

больше. Я\… волновалась. Когда сказали, что стреляли\… Я три ночи не

спала. Я думала – вы\… ты\…

Она перешла на «ты». Нарушила правило. Для неё – это было как прыгнуть

с обрыва.

Мне нужно было впустить её. Обнять. Сказать: «Всё хорошо. Я здесь. Через

месяц ты будешь моей женой, и всё будет – как должно».

Я не впустил.

– Марьям. Иди спать. Завтра – долгий день.

Нежно. Мягко. Как говорят с ребёнком, которого укладывают. И от этой

нежности – от этой проклятой, вынужденной, фальшивой нежности – у

меня скрутило внутренности. Потому что я был нежен с ней – из

вежливости. Из долга. Из «так надо». А ту, другую – я посылал к чёрту,

называл «доктор», запирал дверь – и каждая клетка моего тела горела.

Марьям посмотрела на меня. Одну секунду. В её глазах – не обида. Хуже.

Понимание. То самое, женское, которое не объяснишь и не обманешь. Она

поняла. Не знала – но поняла. Тем местом, которое знает раньше головы.

– Спокойной ночи, – сказала она. И ушла. Босые ступни по холодному

полу. Тихие. Как шаги человека, который уходит из места, где его не

ждали.

Я закрыл дверь. Привалился к ней спиной. Закрыл глаза.

И услышал.

За стеной. Через коридор. Через три двери и пять метров бетона, дерева и

воздуха.

Плач.

Тихий. Задавленный. Почти неслышный.

Не Марьям.

Доктор.

Она плакала. Впервые – я слышал. Тихо, сквозь зубы, сквозь подушку,

сквозь всё, чем она себя защищала. Она плакала – и каждый её всхлип

входил в меня как нож. Тупой, ржавый, медленный.

Я стоял у двери и слышал, как плачет женщина, которой я не имел права

причинять боль. Которую я и так – держал в клетке, заставлял лечить,

использовал как инструмент. И которая – несмотря на всё это —

плакала не от страха. Не от злости.

От чего-то другого. Того, что я не мог назвать. Того, от чего плачут

ночью, в темноте, в одиночестве, когда никто не слышит.

Я стоял – и не пошёл.

Не потому что не хотел. Потому что если бы я пошёл – если бы я открыл

её дверь – я бы не смог вернуться. К Марьям. К альянсу. К «как

должно». К тому Алихану, который принимает решения головой.

Я бы остался.

И всё – рухнуло бы.

Я стоял у двери. Она плакала за стеной. Марьям спала этажом ниже. И

между нами тремя – в этом доме, в этих горах, в этой ночи – было

столько боли, что хватило бы на десять жизней.

И ни одной – правильной.

Глава 9

Людмила

Он вызвал меня на десятый день.

Не «пригласил». Не «попросил». Вызвал. Конвоир – тот самый, с каменным

лицом – открыл дверь и сказал: «К нему». Два слова. Без «пожалуйста».

Без объяснений. «К нему» – и всё. Как будто в этом доме существовал

только один «он». Впрочем – так и было.

Я шла по коридору и считала шаги. Не от страха – от привычки. Хирурги

считают всё: пульс, давление, стежки, секунды до остановки сердца. Я

считала шаги, чтобы не считать мысли. Потому что мысли – были опасные.

Четырнадцать шагов до лестницы. Двенадцать – вниз. Восемь – по

коридору первого этажа. Дверь – тяжёлая, деревянная, с железной

ручкой. За ней – кабинет. Его кабинет.

Я была здесь впервые.

Комната – не то, что ожидала. Не подвал. Не допросная. Обычная комната

– большая, с высоким потолком, с окном на горы. Стол – массивный,

старый, с царапинами и кольцами от стаканов. На столе – бумаги, карта,

два телефона, пепельница. Полка у стены – книги. Много. На русском,

арабском, английском. Корешки – потёртые, читаные, не для декорации.

Он сидел за столом. Не в кровати – впервые. Одет. Рубашка – чёрная,