И хирург – бог. Единственный бог, в которого я верила.

Я поднялась наверх. Вымыла руки. Вышла во двор.

Рассвет. Горы – розовые в первом свете, как будто кто-то провёл кистью

по вершинам. Воздух – холодный, чистый, со вкусом хвои и камня. Я

стояла на крыльце и дышала. Просто дышала. И мои руки тряслись – как

всегда после операции, мелкой дрожью, которую не унять, пока не пройдет

адреналин.

Я достала сигарету. Не мою – Тимурову, стащила из его пачки, пока он

спал после наркоза. Не курила раньше. Здесь – начала. Потому что после

того, как ты достаёшь из живого человека гнойный аппендикс при свете

лампочки на удлинителе, тебе нужно что-то делать руками. Что-то, кроме

как резать, зашивать, спасать.

Затянулась. Закашлялась. Дрянь. Но – помогало. Руки занялись делом, и

дрожь утихла.

Звук.

Из подвала. Нет – из другой части подвала, дальней, за стеной от моей

«операционной». Звук, который я знала. Который слышала на войне – не

часто, но достаточно, чтобы он впечатался в подкорку и остался там

навсегда.

Крик.

Человеческий крик. Не от боли – от боли кричат иначе, резче, рваным

выдохом. Этот крик был – от ужаса. Тягучий, мокрый, захлёбывающийся.

Крик человека, которого ломают.

Я замерла. Сигарета дымилась между пальцев. Крик оборвался – и сразу

после – глухой удар. Ещё один. Ещё.

Я подошла к подвальному окну. Маленькое, зарешёченное, на уровне земли.

Встала на колени. Прижалась лицом к решётке.

Увидела.

Комната – бетон, голые стены, лампа. Стул. На стуле – человек.

Привязан. Лицо – месиво: кровь, опухоль, один глаз заплыл. Рот —

разбит, красное на подбородке, на рубашке, на полу.

Перед ним – Алихан.

Стоял. Спокойно. Руки вдоль тела. Не кричал, не размахивал, не угрожал.

Стоял – и от его спокойствия было страшнее, чем от любого крика.

Он что-то спросил. Тихо – я не расслышала. Человек на стуле замотал

головой. Алихан кивнул кому-то за кадром. Удар. Я услышала хруст – не

хруст кости, мягче, как хрустит хрящ. Нос. Ему сломали нос. Человек

взвыл – и кровь хлынула, и он захлёбывался, и его рвало кровью, и звук

– мокрый, булькающий – вошёл в мои уши и остался.

Алихан ждал. Терпеливо. Как ждут, пока чайник закипит. Как ждут автобус

на остановке. Обыденно. Привычно. Буднично.

Потом – снова вопрос. Снова замотанная голова. Снова кивок.

На этот раз – я видела. Человек за кадром вышел в свет. Вахид. В руке

– плоскогубцы. Обычные. Хозяйственные.

Он взял руку привязанного. Положил на подлокотник. И выдернул ноготь.

Мизинец. Левой руки. Одним движением – быстрым, точным. Та же рука, та

же точность, та же – профессия. Только его профессия – другая. Его

профессия – не чинить. Ломать.

Человек заорал. Заорал так, что я отпрянула от окна, и мои колени

подкосились, и я села на землю, и мир стал белым, звенящим, как после

контузии. Крик вошёл в меня – через уши, через кожу, через кости – и

остался. Как осколок. Как пуля. Как всё, что входит и не выходит.

Меня вырвало.

Прямо тут, на земле, у подвального окна. Желчью – потому что в желудке

ничего не было. Я стояла на четвереньках и выворачивалась наизнанку, и

мне было всё равно, видит кто-то или нет. Тело – предало. Тело —

помнило, что я человек, даже если я забывала.

Потому что внизу – человек, которого я зашила. Человек, который лежал

на моём столе, и я держала его печень в руках, и мои пальцы знали его

изнутри – этот человек стоял в трёх метрах от стула и смотрел, как его

людям выдирают ногти. Спокойно. Методично. Как хирург.

Как хирург.

Как я.

Меня затрясло. Не руки – всё тело. Крупная дрожь, от которой стучали

зубы и подпрыгивали колени. Я села, привалившись к стене, обхватила себя

руками и пыталась дышать. Вдох – четыре секунды. Выдох – шесть.

Техника, которой учили на курсах ПТСР. Техника, которая работала в

госпитале, в операционной, в безопасности.

Здесь она не работала.

Потому что безопасности – не было. Нигде. Ни в комнате за замком, ни

во дворе, ни рядом с ним. Я жила в доме человека, который ломал людей и

потом мыл руки и шёл ужинать. Я зашивала этого человека. Я перевязывала

его раны. Я слушала его ночные кошмары и прикладывала ладонь к стене,

чтобы почувствовать его шаги.

Какого чёрта я делаю?

Есть граница. Тонкая, невидимая, как линия между жизнью и смертью на

мониторе. По одну сторону – сострадание. По другую – соучастие. Я

лечила его людей. Спасала их жизни. Улыбалась их детям. И через стену

– через одну бетонную стену – от моей операционной выдирали ногти и

ломали кости.

Где я? По какую сторону?

Я сидела на земле и не знала ответа. И от незнания – ломило кости.