чего-то более глубокого. От осознания, что ты – сломан. Что тот

мальчишка, который когда-то читал «Графа Монте-Кристо» и хотел стать

врачом, – мёртв. Убит не пулей, а жизнью. И на его месте – машина.

Эффективная, опасная, одинокая машина.

А рядом – женщина, которая чинит людей.

И машина внутри меня – впервые за пятнадцать лет – заскрипела.

Заржавевшие шестерёнки – дёрнулись. Что-то повернулось. Что-то —

сдвинулось.

Мальчишка убежал, подпрыгивая и размахивая забинтованной рукой, как

флагом. Она выпрямилась. Посмотрела на меня.

– У него на локте – старый шрам. Ожог. Кто-то тушил об него

сигарету. Не отец – Ибрагим вздрагивает, когда к нему подходят сзади,

но отца не боится. Кто-то другой. До того, как они пришли сюда.

Она сказала это ровно. Без обвинения. Без вопроса. Просто – факт.

Медицинский. Но за этим фактом стояло другое: она видела то, чего не

видел я. Она смотрела на моего мальчишку – и видела его историю. Его

боль. Его прошлое. Вещи, которые я не замечал, потому что давно перестал

смотреть на людей как на людей.

– Я знаю, – сказал я. И это была ложь. Я не знал.

Она посмотрела на меня – и я понял, что она знает, что я вру. Но не

сказала ничего. Просто – кивнула. И пошла дальше.

Вахид ждал у ворот. Я видел его – стоял, сложив руки на груди, и

смотрел на нас. На меня и на неё. Рядом. Плечо к плечу. Русская женщина

– рядом с главой.

Его лицо – камень. Но глаза – живые, быстрые, считающие. Вахид

всегда считал. Людей, риски, расклады. Он был калькулятором в

человеческой шкуре. И сейчас его калькулятор работал на полную – я

видел.

Она прошла мимо него. Не посмотрела. Не поздоровалась. Она не боялась

Вахида – или боялась, но не показывала. С ней – не разберёшь. Она

прятала страх так же профессионально, как зашивала раны.

Вахид дождался, пока она скроется в доме. Подошёл ко мне. Тихо. Как

всегда.

– Она ходит по территории, – сказал он. Не вопрос. Констатация. С

привкусом яда.

– Со мной.

– Люди видят. Люди – говорят.

– Пусть говорят.

– Старухи говорят: «Невеста ждёт. А он с федеральной ходит».

Невеста. Марьям. Я почти забыл. Нет – не забыл. Отодвинул. Туда, где

лежали вещи, о которых я не хотел думать. Свадьба. Альянс с Вахой.

Двадцать бойцов, которые стоят за спиной этого союза. Марьям – чистая,

юная, с глазами газели и верой, которую я не заслуживал.

Марьям – была правильным выбором. Стратегическим. Единственным.

А доктор – была неправильным. Опасным. Невозможным.

И я стоял у ворот и знал обе эти вещи. И знал третью – самую страшную:

правильное и неправильное больше не значили то, что значили раньше.

– Она – врач, Вахид. Мои люди – без врача. Она осматривает, лечит,

помогает. Это – стратегия.

Он посмотрел на меня. Долго. Тяжело. Как смотрят на человека, которого

знают двадцать лет и впервые – не узнают.

– Стратегия, – повторил он. Без выражения. Как эхо в пустом

коридоре.

Повернулся. Ушёл.

Я стоял у ворот и смотрел на горы. На снежные вершины, которые не

менялись – ни от войны, ни от крови, ни от моих решений. Горы стояли

до меня. Будут стоять после. И им – плевать.

А мне – впервые за пятнадцать лет – было не плевать.

И это пугало больше, чем Хасан, Вахид и все пули мира.

Глава 7

Людмила

Тимура привезли в три часа ночи.

Я уже не спала – разучилась спать по-человечески, урывками, по сорок

минут, как на дежурстве. Тело помнило ритм: сорок минут – провал,

потом – рывок, глаза в потолок, сердце колотится, пальцы ищут

скальпель на тумбочке, которой нет. Фантомный рефлекс. Как у человека,

которому отрезали ногу – нога болит, хотя ноги нет. У меня болела

операционная, которой не было.

Грохот внизу. Голоса – быстрые, резкие, на чеченском. Я разобрала:

«Кровь», «Быстро», «Доктора». Доктора. Меня.

Дверь – щелк. Конвоир – тот самый, молчаливый, с лицом валуна:

– Вниз. Раненый.

Я уже была одета. Спала одетой – с первой ночи. Как на войне. Потому

что это и была война. Просто – чужая.

Подвал. Мой стол. Моя лампа. Мой ад – привычный, обжитый, почти

родной. На столе – Тимур. Мальчишка с щенячьими глазами, который

держал Алихана за плечи, пока я резала. Мой ассистент поневоле. Мой

«держатель».

Сейчас он лежал – серый, мокрый от пота, и глаза – стеклянные, как у

куклы. Живот – вздут, справа, в подвздошной области – напряжение. Я

коснулась – он заорал. Не от боли даже – от страха боли, которая

была внутри и росла.

– Когда началось? – спросила я у Вахида. Тот стоял в дверях,

скрестив руки.

– Вечером. Думали – отравился. Потом – хуже.

– Хуже – это как?

– Корчился. Блевал. Температура.