– Назовите ваш адрес, – строго велела трубка.

Скорая ехала десять минут. На лбу у Аскольда выступили крупные капли пота, ему явно было жарко, но я не рискнула открыть окно – еще простудится. Подумала, что неплохо было бы помочь ему снять толстовку, но побоялась прикосновениями вызвать новый приступ паники.

Когда в дверь позвонили, у меня самой уже пульс скакал, как бешеный пони. Врач – молодой мужчина в белом халате – без лишних вопросов прошел в спальню к Аскольду, а я пошла на кухню. Постояла в темноте. Наверное, сохрани я душу целиком, меня бы трясло. Или я бы расплакалась. А так просто напрягала слух, пытаясь уловить обрывки фраз – «повернитесь», «очень быстро», «госпитализация» – и разглядывала дольки апельсина на столе.

Неужели он не знал про аллергию? Или она проявилась только что? Так вообще бывает?

Аскольд особо не распространялся, но я поняла, что у людей вроде него могут внезапно отняться ноги, случиться кровоизлияние в мозг или что угодно еще в качестве «подарка» от коллег.

– Можете зайти! – открыв дверь, громко возвестил врач.

Я налила в стакан кипяченой воды и вернулась.

Аскольд сидел на кровати, прижав ко рту прозрачную кислородную маску, и что-то строчил на листке бумаги. Резко пахло спиртом. На подоконнике стоял пластиковый лоток с использованным шприцем.

– Вы жена? – спросил врач, не отрывая неодобрительного взгляда от склоненной над бумагой головы.

– Нет. – Я сделала несколько шагов к Аскольду и остановилась. – Хочешь пить?

Продолжая что-то старательно выводить, он кивнул. Я поставила стакан прямо на кровать.

– Я настаиваю на госпитализации, – сложив руки на груди, врач поджал губы.

– Это аллергия?

– Именно так. И у Матвея Матвеевича были все шансы не дождаться приезда скорой, поэтому, как я уже сказал, я настаиваю… – Я не сразу сообразила, о ком он говорит. Аскольд поставил внизу размашистую подпись и отложил листок. Врач покачал головой. – Играете с огнем. В больнице за вами круглые сутки…

Я заметила, что Аскольд нервно дернул плечом, и сказала:

– Если будут ухудшения, мы тут же позвоним. Я провожу вас. Какие-то лекарства нужны?

Мужчина шумно выдохнул.

– Нужно иметь дома антигистаминное. Всегда. Особенно вам. – Он выразительно зыркнул в сторону Аскольда и взялся за чемоданчик. – Всего доброго.

– Спасибо, – я постаралась улыбнуться. – Оплата по стандартному тарифу?

Когда врач направился к двери, Аскольд оторвал маску от лица, с облегчением набрал в легкие воздуха и медленно выдохнул.

* * *

До своей комнаты Аскольд добрался без моей помощи. На часах было уже начало первого. Мы пожелали друг другу доброй ночи, я взяла с него обещание, что он позовет меня, если станет хуже, и вернулась к себе. Но уже через десять минут заметила, что пытаюсь уловить его сердцебиение через две комнаты. Я переместилась в гостиную – там было лучше слышно. Потом перебралась на кухню. И через час постучалась в спальню.

– Ты не спишь?

– Нет. Заходи.

Аскольд лежал поверх застеленной кровати. Он сменил толстовку на просторную футболку без рисунка. Рядом с рукой лежала кислородная маска, под спиной белела огромная подушка, и на ее фоне Аскольд казался таким же белым и измученным. Почему-то вспомнилась картина, которую я недавно видела в Третьяковке, – последний прижизненный портрет Некрасова.

Аскольд напряженно следил за мной, пока я огибала его широченную кровать и примыкающий к ней столик с плантацией кактусов. Они были высажены в определенном порядке в зависимости от того, сколько света требовалось каждому, чтобы зацвести. Если бы мне предложили описать Аскольда одной фразой, я сказала бы, что это человек, у которого зацветут даже кактусы, – причем в определенном порядке и каждый в свое время.

Сердце Аскольда билось устало и будто нехотя. Я села на самый край кровати и спросила:

– Ты ведь хотел, чтобы я забрала тебя?

Язык не повернулся сказать «убила».

– Да. – Голос у него был надтреснутый, тусклый, словно он сорвал его после долгого крика. – Почему ты остановилась?

– Насколько я поняла, ты был против.

Аскольд сложил руки на животе и занудно произнес:

– Люди склонны бояться смерти.

А то я не заметила.

– Хочешь, останусь до утра?

Пока он думал, я забралась с ногами на кровать. Потом вытянулась рядом, следя, чтобы между нами оставалось добрых полметра. Подушки под головой не оказалось, но мне и так было неплохо.

– Меня в детстве ужалила гадюка, – зачем-то сказала я, разглядывая золотистые лилии на потолке. – Лет в четырнадцать. Страшно было до ужаса. Я думала, что умру.

Аскольд молчал. Я покосилась на него: глаза открыты. Смотрит в одну точку в самом дальнем углу комнаты. Может, температура поднимается?

– Тебе не жарко?

Он бессильно сполз по подушке вниз.

– Нет. Что было потом?

– Сыворотку вкололи. Неприятно, но жить можно.

– Угу, – со вздохом отозвался он.