— Ваши похороны… Ничего, если я буду говорить «ваши»? Так вот, это целый день у открытого гроба. Цветы, речи, делегации. Грим — понятно, но сама натура…

— Натура моя не оригинальна, — усмехнулся Лев Николаевич. — Двойника мне при желании подобрать не так уж сложно. К тому же я немолод, а смерть, говорят, вообще до неузнаваемости меняет наружность.

— Мало ли что говорят! — фыркнул доктор. — Еще ладно, если б вас утопили, а от отравления угарным газом не сильно-то вы изменитесь. Да, ведь и покойник нам нужен тоже угоревший… голову ей подержите, пожалуйста… вот так, благодарю. Я, конечно, буду сам делать вскрытие, но не могу поручиться, что никто не будет настаивать на сторонней экспертизе. Как вам эта афера с двойниками вообще пришла в голову?

— Даже не знаю, — усмехнулся Лев Николаевич. — Отчего-то я довольно часто думаю о двойниках.

— Часть творческого процесса, я полагаю. Сколько у меня времени?

— Давайте посчитаем. Допустим, я разжег камин в десять вечера. Сколько времени нужно человеку, чтобы погибнуть от удушения?

— Дайте подумать. В десять? — Морель был совершенно невозмутим, словно только тем и занимался, что травил людей газом. — Часам к трем утра вы должны почувствовать недомогание. Угарный газ не имеет цвета и запаха, поэтому его жертвы обычно объясняют свое состояние пищевым отравлением.

— Следовательно, у вас есть время примерно до трех. Девять часов, не более.

— Что ж… — Морель устроил Александрин на кушетке и немедленно поднялся с места. — Тогда не будем терять времени?

Александрин пришла в себя, когда доктор уже уехал. Лев Николаевич придвинул к ней стул, помог ей сесть и осторожно взял ее холодную руку. По щекам ее снова покатились слезы, но она старалась сидеть ровно и смотреть прямо перед собой.

— Александрин, — сказал он мягко. — Без тебя мне не спастись. Мне невыносимо просить тебя об этом, как невыносимо и разлучаться с тобой, но моя судьба, и моя жизнь, и… дети… свою жизнь я бы отдал за них с радостью. Но не твою. Буду ли жив я, будут ли жить они — зависит теперь от тебя. Теперь я принесу тебе чаю, ты будешь его пить, а я — рассказывать, что ты должна будешь сделать. Слушай меня очень внимательно.

Через четверть часа она уже почти допила чашку, и ничто во внешнем облике не напоминало о недавнем обмороке — лишь бледность усилилась да черные, жгучие, неподвластные возрасту глаза, вечное его проклятье, такие же, как у Сони, Тани, Жанны, блестели слишком ярко на спокойном лице.

— Люди, что заложили нашу каминную трубу, говорили по-русски.

Она вскинула на него взгляд и медленно поставила чашку обратно на блюдце.

— Это были агенты имперской заграничной полиции. Тот, чей приказ они исполняли, хорошо знает, кто я такой на самом деле.

— Но в таком случае… — Она запнулась и одернула платье. — Они хотят убить и меня тоже? Ведь и я знаю, кто ты такой… Ведь так, Эмиль?

— Они не станут тебя убивать, если ты будешь вести себя так, как им надо. Поэтому запомни: ты наслаждаешься ролью вдовы великого писателя. Забудь, что ты умна. Прояви дурной нрав. Будут говорить, что это несчастный случай, а ты не соглашайся, скандаль. Рассказывай о пережитом ужасе удушения. Требуй до последнего, чтобы Дрейфусу запретили появляться на похоронах. Нет, ну надо же, — усмехнулся Лев Николаевич. — Моя мнимая смерть вполне может помочь ему. Сколько доктор ни говори, что это смерть по неосторожности, а равно все будут считать, что меня убили его анти-дрейфусары, — уж очень им этого хотелось… Если Дрейфус все же придет, демонстративно не здоровайся с ним. Неси любую чушь, лишь бы ее печатали в газетах. Заяви, что давно приготовила мне место на кладбище, чтобы мы с тобой были вместе в вечности, и только там я могу быть упокоен.

— Да ведь тебя, — слабо улыбнулась она, — захотят, пожалуй, похоронить в Пантеоне.

— Еще чего! Не соглашайся: я принадлежу тебе и более никому. — Он понизил голос: — Позаботься о детях. И… не пускай Жанну к гробу. Лучше пусть ее вообще не будет на похоронах. Она сочтет, что меня убили: пусть. Не разубеждай ее. И никогда — никогда, ни за что! — не рассказывай ей правды.

— Да, — помолчав, твердо сказала Александрин. — Да, я обещаю.

В этом она вся, подумал Лев Николаевич с гордостью. Она тщеславна, мелочна, чересчур привязана к вещам, но в смертельно опасной ситуации он уже не в первый раз вверял Александрин свою жизнь — и не жалел об этом, и знал, что никогда не пожалеет об этом.

— Мы почувствовали недомогание около трех утра, — спокойно, будто пересказывая ей сюжет будущего романа, проговорил он. — Мы не стали звать слуг, решив, что отравились чем-то несвежим за ужином. Потом ты не могла позвать на помощь, будучи не в силах пошевелиться. На самом деле ты откроешь окно. Не рискуй и не подвергай себя опасности. Не позднее девяти взломают дверь. За этим проследит доктор. В девять, запомни. Если вдруг он опоздает хоть на минуту — открывай дверь и выходи.

— А если он не найдет… замену?