– Я готов объяснить, господин профессор. – Руднев шагнул вперед. – Вы позволите?.. Стоит начать с вашего давнишнего и страстного желания возглавить университет. Уверен, вы бы стали прекрасным ректором, принесшим славу и величие нашей альма-матер. Но в высших сферах вашу кандидатуру по достоинству не оценили, и тогда вы решили добиться своего иначе. – Строгонов напряженно переводил взгляд со студента на полицейского. – Вы сочли, что лучший способ перехватить власть – явиться спасителем университета в час неуправляемой смуты, с которой нынешнее руководство справиться не сможет, и начали раздувать костер. Как и большинству преподавателей, вам было известно про студенческие политические организации. Под анонимной личиной Малахии вы принялись разжигать в студентах бунтарские настроения, постепенно доводя дело до крайности. Вы не только вели пропаганду, но и выявляли наиболее радикальных участников движения. Вашими глазами и ушами, а также и грязными руками стал Филимон Антипович Коровьев – душегуб, осужденный на двадцать пять лет каторги за то, что задушил жену и любовницу, но избежавший наказания благодаря охранке, которая завербовала его для своих грязных делишек. Уверен, послужной список Коровьева был вам известен, хотя понятия не имею откуда. Даже господину сыскному надзирателю с трудом удалось откопать в архивах личное дело этого изувера.

Следя за одним из лидеров революционного кружка, Рагозиным, Коровьев узнал про черные мессы, совершаемые этим полубезумным человеком. Открытие вас обрадовало. Вы не сомневались, что вскрывшееся в стенах университета дьяволопоклонничество окончательно дискредитирует нынешнего ректора. Кроме того, Коровьев шантажом превратил Рагозина в агента Малахии, и таким образом вы еще глубже запустили свои ядовитые щупальца в студенческую организацию.

В канун Татьяниного дня Коровьев передал охранному отделению ложные сведения о террористическом заговоре и списки мнимых заговорщиков, составленные таким образом, чтобы наиболее рьяные остались на свободе, а колеблющиеся попали за решетку. В результате произошла демонстрация, жертвой которой стали пятнадцать человек. Но вас это не смутило. Вы делали все, чтобы студенческие выступления не затихали. Свою же козырную карту – сатаниста Рагозина – вы оставили для финала игры и велели Коровьеву неотступно следить за каждым, кто оказывался причастным к этой тайне, в частности за Зинаидой Яковлевной Линд.

Так Коровьев стал свидетелем ее разговора со мной. Он не слышал, о чем мы говорили, но предположил, что она раскрыла мне секрет. Вы решили самолично выяснить степень моей осведомленности. Не имея возможности спросить напрямую, вы повели меня в анатомический корпус, где скрыто сатанинское святилище, и стали намекать на мою посвященность в какие-то там тайны. Вы резонно рассудили, что, если все действительно так, я испугаюсь, запаникую и тем себя выдам. И я в самом деле запаниковал, да только по другой причине: у меня некрофобия и я морга боюсь до оторопи. Вы этого, конечно, не знали и, на беду, поняли все по-своему. Испугавшись, как бы мы с Зинаидой Яковлевной не разоблачили Рагозина раньше времени, вы поручили Коровьеву избавиться от нас.

Коровьев превзошел ваши ожидания. Он не просто убил Зинаиду Яковлевну, но и обставил все так, будто ее убийство – дело рук Рагозина. Идея вам понравилась: душащий женщин сатанист куда страшнее, чем просто сатанист! И вы велели Коровьеву добавить красок в картину университетского апокалипсиса, убив еще двух женщин.

Что же касается меня, то тут все складывалось не совсем гладко. Для начала Коровьев узнал о моем сотрудничестве с полицией. Вы снова вызвали меня на разговор, в ходе которого каждый из нас говорил о своем и понимал свое. В результате вы предположили, что я веду какую-то собственную игру и, на всякий случай, решили разделаться со мной руками Рагозина. О нашей с ним вражде в университете знали многие, поэтому, если бы дело вскрылось, сомнений в виновности Григория не возникло бы и разбирательства бы не было.

Вот, собственно, и весь рассказ о том, как вы, господин профессор, бросили на алтарь своего честолюбия чужие жизни и судьбы. Да, вам, наверное, интересно, что вас выдало? Пустяк! Маленькая нелепая ошибка! Ваш манифест для университетского совета напечатан в той же типографии, что и послания Малахии, прокламации с лекции Дашкевича и листовки, обнаруженные на Семеновском кладбище, где, вероятно, Коровьев передавал их бунтовщикам. Я определил это на глаз, но не сомневаюсь, что полицая без труда добудет более веские доказательства.

Дмитрий Николаевич замолчал. Повисло напряженное молчание, которое прервал сыскной надзиратель.

– Михаил Петрович, вы признаете, что спровоцировали студенческие беспорядки, в частности шествие двадцать пятого января сего года; что по вашему наущению господином Коровьевым Филимоном Антиповичем были убиты три женщины; а также господином Рагозиным Григорием Алексеевичем было совершено два покушения на убийства, в результате чего был тяжко ранен один человек? Признаете?

Строгонов молчал, упершись лбом в сжатые кулаки.

– Я так полагаю, господин сыскной надзиратель, Филимона Антиповича вы пока не арестовали? – наконец спросил он ровным голосом, поднимая глаза на Терентьева. – Иначе триумфального выступления господина Руднева не было бы.