Он неожиданно жестко сжал меня за предплечье, и если бы не проклятое онемение, я бы откровенно растерялась. Физически Дан был намного сильнее, да и вырываться было бы глупо и смешно. Ну что я, ребенок.

Поддавшись рывку Дана, я спрыгнула с подножки и аккуратно взяла сына за запястье:

— Ты делаешь мне больно, Дан, — заметила прохладно.

Первая боль пробилась в сердце тонкой иглой сквозь благословенное онемение, и я забеспокоилась.

Реветь белугой, как крестьянка, я просто не могла себе позволить. Не могла позволить себе потерять лицо. На веки вечные в голове отпечаталась потребность держать удар. В конце концов, ударов в моей жизни хватало.

«Заткнись, — подумала с ужасом. — Думать не смей лить слезы или не дай бог чувствовать, что ребенок променял меня на титул и металл».

Дан с удивлением взглянул на меня и, наконец, расцепил клещи, и ко мне мгновенно вернулось блаженное омертвение.

— Тем не менее я уезжаю, Дан.

— С одним чемоданом? — он усмехнулся.

Теперь, когда я вышла из кареты, он почувствовал себя увереннее, и к нему вернулась циничная развязность, свойственная подросткам всего мира.

— Дай угадаю, мать, ты решила проучить отца. Демонстративно собрать пару рубашек, уйти из дома до ближайшей подворотни, и ждать, когда отец примчится за тобой.

Это звучало так глупо, что я не сразу поверила. Потом представила, как я бегу по приозерному городку в поисках подходящей подворотни и пожала плечами.

— Но я не могу уйти до ближайшей подворотни, Дан, — сказала мягко. —Я уже экипаж заказала.

И тут же пожалела о сказанном, глядя, как лицо сына наливается багровым румянцем. У моего идеального, первого в учебе и в учебных сражениях сына был всего один недостаток. Он абсолютно не понимал шуток.

У него был просто-напросто нулевой юмористический потенциал.

Однажды сын садовника и его первый друг по-детски пошутил, намотав его шелковый шарф на садовое чучело. А Дан вызвал его на дуэль на деревянных шпагах и здорово его отлупил. Дружба тогда расстроилась.

— Место женщин за спинами мужчин, — сказал он непримиримо. — Ибо они не ведают, что творят.

Какое.… чудесное заявление.

Закрыв на миг глаза, спроецировала продолжение бесплодного болезненного разговора с сыном. Сегодня мы уже не скажем друг другу ничего хорошего.

— Удобная позиция для злоупотреблений, Дан, — сказала с горечью. — Я поступаю, как мне удобно, потому что моя жена ничего не понимает. Не слушайте ее, Ваша честь, она сумасшедшая.

— Не понимаю, о чем ты, — голос у Дана стал совсем ледяным. — Согласись стать наярой, возьми столичный дом, прислугу, карету и кайранов. Я лично перевезу твои наряды и ни одной живой душе не позволю тебя обидеть.

Знакомая песня. Слова только меняются.

От мысли, что Берн целый год подготавливал детей к сегодняшнему дню, в висках рождалась ядовитая дрожь. Разговаривал с ними, подводил к мысли, как все обставить, чтобы получить юную драконицу клана Гроц, а бывшую жену держать при себе в качестве наяры. Чем он их купил?

Что можно наговорить подростку, чтобы тот видел в матери не человека, а кусок мяса на рынке? Оценивал тело, ум, полезность, ресурсность и функционал. Моего потенциала недостаточно, чтобы стать женой мелкотравчатого барона, поэтому, как разумная баба, я должна скинуть цену. Не метить в жены, а идти в наяры, пока еще берут.

Сердце стало мишенью, в которую стрелок пускает одну стрелу за другой. И у этого стрелка лицо моего сына.

— Не нужно портить репутацию отцу, уходя из дома с одним сундуком, как нищенка, которую выставили за дверь. Это твое решение!

Верно. Я больше не смогу надеть ни одно платье, принадлежащее хозяйке этого дома. Безвременно погибшей бывшей вейре клана Кайш. Донашивать за покойниками — плохая примета.

Да и к чему вее бархат и рубины? По лавкам в них ходить? Очевидно же, что получив дом в столице, я стану звездой местных сплетен и персоной нон-грата в любом обществе, даже в обществе драдер, которые в целом смотрят на мир более трезво и расчетливо.

Несколько секунд я искренне хотела остаться, взять Дана за руки, усадить в нашу любимую беседку около искусственного озера и поговорить. Попытаться услышать друг друга. Но сам Дан хотел вовсе не этого. Прямо сейчас он не чувствовал ни горя, ни любви, только раздражение от несбывшихся ожиданий. Его бесило мое сопротивление, и как всякий дракон, он хотел сначала сломать меня, вопреки здравому смыслу, и только потом уже быть со мной добрым.

— Сбавь тон, сын, — сказала жестко. — Мы продолжим разговор, когда ты будешь способен держать себя в руках, как подобает истинному дракону, а не ящерице.

Дан вздрогнул. В светлых глазах появилось неверие, а нездоровая краснота добралась до ушей. Раньше я не называла его просто сыном и не указывала, как себя вести. Это было прерогативой свекров, посвящавших детей в тонкости драконьего этикета.

Ну что сказать. Справились они хреново.