Тело предает меня в считаные секунды. Покоряется более сильному. Имеющему право на вольности. И естеству плевать на то, что там думает мозг по поводу происходящего. Включаются инстинкты. Меркнет свет. И только гибельные для кинестетика-Насти руки и губы имеют значение. Я плавлюсь, как горячий воск, становлюсь влажной глиной под этими пальцами.
Обиженно всхлипнув из-за очередного спазма, пронзившего киску, я подрываюсь и бегу в душ.
Смыть с себя следы моей страсти.
У меня до сих пор все влажное, смазка даже на внутренней стороне бедра, как свидетельство моей позорной слабости. Промежность пульсирует от прикосновений пальцев, которые, смывая соки, повторяют движения Марича.
Меня снова накрывает, я вспоминаю, как он смотрел видео в душе… Кусая губы, я выключаю воду и жестко растираюсь полотенцем.
Это просто последствия от незавершенного секса.
Я хоть и кончила от неожиданно чутких мужских пальцев, но у меня остается впечатление, что я получила не все.
Нашла о чем жалеть.
Марич явно не передумает, и мне еще придется удовлетворить его.
И все равно меня преследуют грешные мысли о его глазах.
Когда Марич заставил меня на него смотреть в самый интимный момент, в них был такой огонь, что колени становятся ватными, стоит только воскресить в памяти этот взгляд.
Следил ли за мной с таким же жаром Андрей, когда пересматривал видео?
Господи, эта камера… Это трэш.
Зачем ему это, я даже думать не хочу. Марич сказал, что Андрей на меня… Значит, не только деньги его волнуют, влечение тоже есть.
Наверное, мне могло бы польстить его желание, но он сделал это тайком, как гадкий сталкер. Андрей не мог не догадываться, что я буду не в восторге.
Это я довела его воздержанием?
Что мне делать? Моя голова сейчас взорвется.
Я задаю себе один вопрос за другим, но ответов нет почти ни на какой.
Я даже не могу сказать твердо, что моя влюбленность еще жива. Она сгорела на расстоянии или в моей скорби по родителям, что намного сильнее других чувств? Или она просто отодвинулась на задний план?
А Андрей… любит ли он меня на самом деле?
Мне надо понять. Очень надо, потому что я запуталась в силках из вины, беспомощности и страха.
Весь кошмар ситуации в том, что я не чувствую боли при мысли о возможном разрыве. Только вину. И если все уже в руинах, то надо просто это все прекратить.
Слышу, как Марич выходит из спальни и спускается на первый этаж.
Да. Он же завтракает же в восемь.
А я пропущу. Я не смогу сейчас с ним есть за одним столом.
Как супружеские пары это делают? После ночного разврата садятся за стол и как ни в чем не бывало принимают пищу? Просят передать соль и не представляют друг друга голыми?
Или они представляют, и это нормально?
Мне это недоступно. Я сгорю от стыда.
Надо чем-то себя занять, чтобы не сойти с ума, прокручивая в голове утренние события.
Отправляю несколько вопросов папиной помощнице по поводу поминок. Отписываюсь домработнице, услуги которой теперь почти не нужны. Отвечаю на письмо из свадебного салона.
Это возвращает меня к мыслям об Андрее.
В восемь он, наверное, ещё спит, но я строчу ему сообщение. Прочитает, когда прочитает. Но ответ приходит быстро, хоть я его и не жду.
«Вчера проводил родаков в аэропорт, сплю. До обеда точно не поеду никуда. Давай во второй половине дня определимся, во сколько и где». И смайлики.
Это не очень похоже на Андрея, наверное, спросонья понатыкал, чтоб я не подумала, что он груб.
До обеда я свихнусь. У меня горит. Я не могу ждать. Мне надо объясниться, выяснить, почему он так ко мне стал холоден, правда ли, что он поставил камеру и как ему это в голову пришло.
Я просто съезжу к нему и возьму тёпленьким.
И тут же вспоминаю, что Марич велел предупреждать его, если буду уезжать. Помявшись, понимаю, что не могу заставить себя спуститься к нему. В окно вижу, что шофёр уже выгнал машину к крыльцу.
Спрятавшись за шторами, дожидаюсь, пока Марич сядет в автомобиль и выедет за ворота, и только после этого пишу ему сообщение, что я сегодня поеду в город. Подумав, добавляю, что, если задержусь, дам знать.
Скупой ответ: «Принято», меня более, чем устраивает.
Спускаюсь в холл, и меня перехватывает та женщина в фартуке.
– Анастасия Дмитриевна, я сейчас накрою завтрак.
А где Сати? Но спрашиваю я, разумеется, другое:
– Простите, а как вас зовут?
– Анна, – улыбается она.
– Анна, я не…
– Да вы попробуйте, – всплескивает повариха руками. – Кофе я сейчас сварю, а так Александр Николаевич сказал, что вы рыбку в омлете любите. Я и запекла…
Я сглатываю выделившуюся слюну.
Рыба в омлете…
По моим глазам Анна видит, что я попадаюсь на крючок.
– Ну вот, – радуется она. – Я сейчас в столовой накрою…
А я понимаю, что меня обуял зверский голод.