– Лживый, да, – заявляет твердо. – Ты мне слово давал. Завязать. Закончить все свои грязные дела. И что? Завязал? Закончил?

– Катя, ты…

– Ни черта ты не завязал! – обрывает. – Только сильнее увяз.

– Ту бойню не я устроил.

– Ты был там.

– Подстава, – бросаю. – Меня накачали каким-то дерьмом. Очнулся в одной из комнат клуба. Когда туда спецназ вломился.

– Молчи!

Руку поднимает.

– Просто молчи, – повторяет она. – Ты врал мне. Каждый день. А я как идиотка верила. Мечтала. Строила планы.

– Я тебе не врал.

– Да неужели?

– Да.

– Значит, ты в тот день на “дело” не собирался? – губы кривит, вся вздергивается и дальше буквально выплевывает: – Ограбление не готовил со своими людьми?

– Это тебе Лебедев напиздел?

– Отвечай.

– Катя…

– Да или нет? – спрашивает резко и глазами давит. – Говори.

– Я должен был вернуть свое, – чеканю. – Все было четко. По плану. Это даже не ограбление, а…

– Хватит, – отрезает она. – Не юли.

– Там подстава была.

Качает головой, откидывается назад.

– Так ничего и не понял, – выдает глухо. – Врал, что с криминалом закончил, а сам новый план разрабатывал. Последний. И даже повод нашел. Красивый, наверное. Только ты же мне обещал. Забыл? Когда мне предложение делал. В глаза смотрел, держал за руку и… врал.

Блядь.

Молчу.

Бить это нечем.

– Все бы гладко прошло, – продолжает она. – Ну так ты думал. Так планировал. И я бы ничего не узнала. А значит, ничего и не было. Да?

Сука.

И опять не перекрыть.

– А дальше было бы новое дело. Еще и еще. Ты бы не остановился. Такие, как ты не умеют останавливаться. У тебя же совсем берегов нет. И не было никогда.

Глаза у нее как фонари.

Нет, блять. Гребаные пули.

– Ты же после первого срока в офис ворвался. С оружием. Тоже свое возвращал. Справедливость восстанавливал, – припечатывает и с горечью выпаливает: – Ну просто герой. Освободился. Сразу на дело.

Берет стакан. И еще не пригубив, морщится. Делает пару глотков. Отставляет. Смотрит мимо меня.

– Дура я была, – усмехается. – Идиотка. Верила, что ты поменяешься. Бросишь все это дерьмо. А ты…

Дергается. Взглядом полосует.

– Да какая разница, – отмахивается.

Сильнее на стул откидывается. Голову запрокидывает. Будто потолок изучает.

А я вижу.

Как ее ресницы дрожат. Как пальцы судорогой сводит.

– Не понимаю, – бормочет. – Правда. Зачем ты вернулся? После всего. Скажи, как у тебя совести хватает? Нормально тебе это все? А?

Резко поворачивается. Снова прямо смотрит.

– Думаешь, ты такое великое счастье? – ее подбородок болезненно дергается. – Ты порадовать меня решил?

Молчу.

– Ты сделал достаточно, – тихо говорит она. – Правда. Мне хватит. До конца дней хватит.

– Я тебя любил.

Замирает. На пару секунд. А потом отворачивается, ладонями по плечам ведет, рефлекторно платье подтягивая.

– Любил, – повторяет глухо, содрогается. – Так мне твоя любовь аукнулась, что мало не было.

Голос ее режет. По живому. Тихий, надтреснутый.

Но блядь, дело уже даже не в голосе. А в том, чем он пронизан насквозь. И жесты ее, и глаза. И все, сука. Пиздец.

Тут меня и срывает.

Сигарету в кулаке давлю. Отбрасываю. Встаю, отталкивая стул. Шагаю к ней. Вниз. Опускаюсь. Бедра ее обнимаю. Ноги сжимаю.

Не отталкивает. Но смотрит так, что тяжело не отпустить.

– Скажи, – говорю. – Все сделаю.

– Все? – точно эхом.

– Говори.

Крепче сжимаю.

Взгляд ее держу.

– Что мне сделать, Катя? – спрашиваю прямо.

Зеленые глаза как в тумане. Губы приоткрыты. Дыхание сбитое напрочь. Чуть ведет головой. Волосы падают вперед, обдавая ее ароматом.

– Пожалей меня, а? – роняет она.

Прикрывает глаза. На миг.

А потом точно насквозь прошивает.

– Пожалей меня. Уйди, а? И больше не появляйся.

Выстрел.

В лоб.

Но мне уже похуй.

Когда она такая.

Я сам будто мертвый.