Смотрю, как двигается ее нежное горло, когда она слегка запрокидывает голову назад, прикладывается губами к стакану.

Смотрю – и, сука, нечем дышать.

Кислород выжигает легкие. Нахуй. Просто от развернувшейся передо мной картины. Пульс по затылку ебашит. На полную.

Катя…

Волосы собраны в небрежный пучок на затылке. Шея открыта. Длинная. Тонкая. И так хочется пройтись языком по нервно бьющейся жилке между ключицами.

Залипаю на ней. Сам от себя охуеваю.

Она опускает стакан на стол. Снова за бутылку берется.

– Хватит, – говорю.

Глазами стреляет.

– Пожалуйста, – добавляю.

Забираю у нее бутылку. Отставляю подальше. На столешницу рядом с мойкой.

– Верни, – выдает, кивает на бутылку.

– Зачем?

– Поставь обратно, – бросает Катя, дернув плечом.

– Почему?

– Потому что это не твое.

Поднимается. Подхватывает бутылку. Усаживается, снова себе наливает.

Блядь.

Ногой ее стул подцепляю за перекладину. Рывком двигаю вперед. Ближе к себе. Так, чтобы вплотную подъехала.

Вздрагивает. Бутылку отпускает. С грохотом. На стол. И в меня взгляд впечатывает.

– Хватит, Кать.

Она качает головой. Медленно-медленно.

Глаза пьяные.

– Сама знаю, когда хватит, – говорит ровно. – Это не тебе решать.

И смотрит.

Глаза у нее… ебануться просто. С такими глазами больше никакого оружия не надо. Нихуя не надо. Вообще.

– Убрал, – выдает она.

И слегка кивает. Вниз. На ногу, что так и удерживает ее стул. Не смотрит туда. Но мне хватает и этого короткого жеста.

Убираю.

– Я все узнал.

Головой ведет. Рассеянно, смазано. Бровь приподнимает.

– Я думал, ты сделала аборт.

Холодеет. В момент.

Взгляд колючий. Черты точно острее становятся. И даже плечи теперь иначе движутся, пальцы, запястья. Резче. Ладонь обхватывает стакан.

– Все, стоп, – бросает она.

Молчу.

– Это обсуждать не хочу, – говорит и голос повышает: – Не буду! Как закончилась моя беременность.

– Катя…

Пьет. Не разбавляет.

Морщится. Ее всю передергивает. Закрывает ладонью рот. Дышит глубоко. Потом убирает руку.

Возвращает стакан на стол. Тянется к тарелке, на которой разрезан лимон. Берет часть, отправляет в рот. Жует. Кривится, зажмурившись.

– Потом об этом поговорим, – выпаливает. – Сегодня я не совсем в форме.

– О другом давай.

– О чем?

Вскидывается.

– Обо мне, – отвечаю.

– А что о тебе говорить? – хмыкает.

Достаю пачку сигарет. Щелкаю зажигалкой. Закуриваю. Тянусь в сторону, подхватываю один из стаканов. Сбиваю туда пепел.

Она наблюдает за мной.

– Давай, – бросаю. – Слушаю тебя.

– А что я должна сказать?

Хмурится.

– Ну расскажи.

Вопросительно выгибает бровь.

– Ну расскажи, какой я хуевый, – развожу руками.

Зависает. Щурит глаза. Едва заметно. А потом ее красивые губы дергаются. Совсем слегка.

– Подожди, – говорит она, палец поднимает. – Сейчас.

Наливает водку. Разбавляет соком. Делает первый глоток, второй. Кривится и отставляет стакан. Больше не может.

Нихуя пить не умеет. Но упертая, блять. Набирается дальше.

Не мешаю. Пускай.

Она расслабляется.

А я приглядываю.

Катя опять поднимает палец.

Пьяная. Пиздец.

Блядь. А я пьяный от нее. От запаха, который даже сигареты не забивают. От глаз ее ярких. Кошачьих. От губ. От шеи. От каждого блядского движения.

Коротит. Охуеть.

– Ты зачем пришел? – бросает она. – Тебе мало того, что ты мне уже принес? Столько боли. Несчастий. Что тебе еще надо?

Качает головой. Нервно. Пучок на затылке распадается. Пряди рассыпаются по плечам. А запускает ладонь в волосы, проходится по затылку, растрепывая еще сильнее. Прикрывает глаза. Прикладывает:

– Лживый мерзавец.

– Почему лживый?

Кривится. Обнимает себя руками, натягивая чуть съехавшее вниз платье обратно на плечи. Закусывает губу.

Молчит.

А потом распахивает глаза. Взглядом обжигает.