Наконец Дастин остановился перед массивной дверью. Он толкнул её, и та распахнулась с протяжным скрежетом, обнажив тёмный провал склепа. Внутри царит могильный холод, а в воздухе витает запах сырости и плесени.

— Заходи, — бросает Дастин, подталкивая меня внутрь.

Я переступаю порог, и в глаза мне сразу бросается человеческая фигура в самом центре помещения, восседающая спиной к нам на крышке гроба.

Он одет в костюм репортёра — тёмный пиджак, белая рубашка с закатанными рукавами, на шее болтается диктофон. В руках незнакомец держит микрофон, словно готовится брать интервью.

Когда он повернулся к нам лицом, я почувствовала, как моё сердце сжалось в ледяной кулак. Его глаза — до боли знакомые и родные, — смотрят на меня с абсолютным равнодушием. Ни тени узнавания, ни проблеска теплоты.

— Я привёл её, — зачем-то докладывает Дастин очевидное. — Делай, что должен.

Богдан встаёт на ноги и медленно шагает в мою сторону. Отступать некуда — за спиной стоит «хвост». Каждый шаг убийцы моих родителей пронзает меня болью, ускоряет пульс.

Перед глазами вспышки воспоминаний о самой страшной ночи в моей жизни. Вспоминаю взмах ножа, звуки хрипов, удары, лужу крови...

Меня передёргивает от отвращения, ужаса и холода. Сильнее кутаюсь в пиджак Адама, отчаянно нуждаясь в его защите, и трясусь всем телом, стуча зубами.

— Скучала? — спрашивает Богдан, поднося микрофон к моему лицу.

Его голос звучит ровно, почти буднично, как будто он спрашивает о погоде.

Я открыла рот, но слова застряли в горле. Пытаюсь найти в его взгляде хоть что то знакомое — улыбку, которую помнила с детства, или хотя бы тень сомнения. Но там только пустота.

— Богдан... — наконец выдыхаю. — Что с тобой?

Он усмехнулся — холодно, без эмоций.

— Со мной? Ничего. Я просто делаю свою работу. — Он покрутил микрофон в пальцах. — А ты? Ты ведь тоже играешь роль, не так ли? Валери... как там тебя? Острозубка?

Я отступила на шаг, но за спиной стоит Дастин, его пальцы впились мне в плечо.

— Стой, — приказал он. — Или твоя подружка заплатит.

Богдан поднял микрофон, его глаза предвкушающе сверкнули.

— Итак, Валери, — произнёс он, имитируя тон ведущего вечерних новостей, — скажи нам: как ты себя чувствуешь, зная, что вмешалась туда, куда не следовало? Каково это: знать, что теперь тебе конец...

Я смотрю на него, на брата, которого любила, и понимаю: передо мной уже не Богдан. Передо мной — чужак.

— Как ты можешь? — шепчу упавшим голосом.

— Мне жаль, но интересы целой группы превыше интересов отдельных людей. Я отстаиваю интересы вампиров, и всегда мечтал стать одним из них. Это высшие существа, самые совершенные из всех живущих форм жизни. Они бессмертны и своей силой подобны Богу. За службу им, я заслужу быть таким же — меня обратят те из них, кто является элитой в мире вампиров.

— Так дело не только в деньгах? Ты просто...

— Ты могла бы примкнуть к нам, — в голосе брата слышится сожаление. — Зря ты не ответила Дастину взаимностью, ведь он мог попытаться тебя спасти. Теперь поздно — ты уже много знаешь, будучи всё ещё не с нами.

В склепе повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь редким шорохом осыпающейся каменной крошки.

— Он хочет видеть, — говорит Дастин, поднимая глаза к потолку.

Он и Богдан переглядываются, после чего брат хватает меня за волосы и швыряет меня наружу, в ночной холод улицы.

Я падаю на землю, ударившись локтем о камень. Попыталась подняться, но Богдан уже встал надо мной, и я с ужасом вижу, как в его руке блеснул нож — тонкий, острый, с гравировкой в виде переплетённых змей.

Крик застрял в горле, не могу выдавить из себя ни звука, чтобы позвать на помощь. Меня словно парализовало — неужели так всё и закончится?

— Жаль, очень жаль, — качает головой брат.

Дастин за его спиной молча наблюдает, без обычного веселья или злорадства.

Нож резко опустился.

Я вскрикнула, инстинктивно закрыв лицо руками. Боль пронзила грудь — острая, жгучая, как огонь. Тёплая кровь растекается по одежде, и я снова не могу кричать.

Богдан наклонился, его лицо оказалось в сантиметрах от моего лица.

— Прости, но это только начало, — прошептал он.

Я пытаюсь сопротивляться, но силы уходят с каждым ударом сердца. Мир начал расплываться, звуки стихли, а перед глазами замелькали размытые пятна.

Удар.

Ещё.

Невыносимая боль и всепоглощающая тьма отчаяния.

Возвожу глаза к небу, и тогда я увидела его.

На крыше склепа, в лунном свете, стоит фигура молчалмвого наблюдателя. Высокий, худощавый мужчина с аккуратно подтстриженной седой бородой. Его глаза смотрят вниз, на меня, на Богдана, на всю эту сцену с отстранённым интересом.

Изидор Лист.

Он не двигается. Не вмешивается. Просто наблюдает.