— Туалетом можешь пользоваться по необходимости, — продолжил Зурской старший, и его тон приобрел почти издевательски уточняющие нотки. — В твоем нынешнем облике это, полагаю, не составит труда. Уборную тебе придется содержать в чистоте самостоятельно. Инвентарь там есть.

Внутри все сжалось от унижения. Он говорил со мной как с животным. Потому что я и являлась им в его глазах.

— Выходить из этого дома без сопровождения строго запрещено, — внезапно в голосе Лаврентия зазвенела сталь. — Помни слова моего брата. Снаружи — изнанка. Твари чуют свежую кровь и плоть. Особенно податливую, чистую, сладкую… как у тебя, — он сделал многозначительную паузу. — Твои прогулки ограничиваются домом. Для твоей же безопасности. Но пока мы не договоримся, ты будешь сидеть в этой комнате…

Лаврентий лгал или что-то недоговаривал. Я чувствовала это каждой клеткой своего существа. Речь шла не просто о безопасности. Вурдалаки следовали своему плану. Тщательно продуманному и выверенному.

За дверью послышался легкий скрежет, словно по ее поверхности провели чем-то металлическим. Затем — тихий, влажный хруст. На мгновение в щели под ней появился тусклый оранжевый свет. Запахло едким, обжигающим дымом и чем-то тошнотворно-сладковатым, что заставило мой желудок скрутиться жгутом.

— Не пытайся снять ошейник… — голос Зурского отчетливо раздался у дверного люка. — Это не просто украшение. Это твой идентификатор и… метка принадлежности нам. Попытка снять его будет расценена как побег. Последствия тебе не понравятся.

В том, что он говорил, не было прямой угрозы — лишь холодная констатация факта, от которой в жилах стыла кровь. Послышался лязг металла — люк захлопнулся. Шаги удалились так же плавно, как и появились. Их звук стих в глубине коридора.

Я осталась одна во тьме. Слова Лаврентия повисли в воздухе, оставив жгучий след в моем подсознании. Два раза в сутки. Не выходить. Ошейник не снимать. Это были не правила. Это были границы моей новой, крошечной вселенной. Моей тюрьмы.

Тишина в маленькой комнате казалась оглушительной. Она давила на уши, словно вакуум. Лишь прерывистые, хриплое дыхание и поскуливание, которое я не могла сдержать, нарушали ее.

Я лежала, уткнувшись мордой в половицы, и чувствовала, как боль от ран пульсирует в такт бешеному стуку сердца. Каждый вздох отдавался жжением в боку, которым я ударилась при падении.

Братья…

Они были воплощением какого-то древнего, нечеловеческого зла, и я, сама того не ожидая, очутилась прямо в его центре.

Предательство Маршала жгло изнутри больнее любой раны. Это была не просто ложь — мучительное крушение последней надежды, за которую я цеплялась в этом аду. Мысль о том, что он, чью силу и решимость я почитала, оказался частью этого ужаса, была невыносимой.

За дверью тоже воцарилась тишина. Ни шагов, ни голосов братьев я больше не слышала. Но это затишье было обманчивым. Я чувствовала их присутствие за тонкой преградой дерева — холодное, выжидающее. Они дали мне время осознать свое положение. Оценить «новое жилье». Прочувствовать каждый миг страха и одиночества.

Я с трудом перекатилась на бок. Жажда вновь заявила о себе сухостью и першением в горле. В этом безумии вода казалась символом жизни, которая была теперь недосягаема.

Потянулась к графину, но острая боль в поврежденной лапе заставила меня взвизгнуть и отшатнуться. Реальность ударила с новой силой: я была зверем в клетке, неспособным даже к самым простым человеческим действиям.

И вновь я принялась зализывать раны. Шерсть вокруг них была колючей от запекшейся крови, свалявшейся. Язык, шершавый и влажный, на мгновение притуплял боль, но она возвращалась снова и снова, ноющая и нестерпимая.

В голове проносились пугающие обрывки фраз: «Изнанка… Твари… Кровь и плоть их насытит…»

Я словно видела, как Антоль произносит эти слова, ядовитые и тяжелые.

Глава 17

Мой взгляд упал на занавеску, закрывающую туалет. Оттуда тянуло запахом сырости и старой сантехники.

Затем — на полки с книгами.

Книги… Старые, потрепанные. Сколько их там?

Может, в них и был ответ? Ключ ко всему происходящему? Но как до них добраться? Как пролистать страницы, не имея рук?

Отчаяние накатило новой волной, более мощной и темной, чем предыдущая. Я закрыла глаза, пытаясь загнать его обратно, в самые глубины сознания. Но оно было сильнее. Оно заполняло всю мою сущность, вытесняло остальные чувства, оставляя лишь леденящий, парализующий ужас.

И тогда из-за двери донесся едва различимый звук. Тихий, презрительный смех. Он продлился всего секунду и тут же оборвался. Но этого было достаточно, чтобы понять: братья наблюдают за мной. Они выжидают. И это только первая ночь…

Жажда немного отступила, но ее сменил зверский, подсасывающий голод. При мысли о еде, даже самой отвратительной, потекли слюни. Я снова посмотрела на дверь.

Они принесут еду.

Когда?

Утром?