Порыв отшатнуться у него был. Мышцы напряглись, руки сжались, на лице омерзение проскочило. Побледнел даже как будто. Но он справился с собой, глубоко вздохнул и сказал то, что я не ожидала услышать:

— И что ты через это получишь?

Голос был тихий, без надлома и нервов. Но я была поражена, словно он заорал. Как догадался? Как понял, что поцелуй — лишь средство для достижения моей цели?

Мне вовсе не нужна была мужская ласка. Не буду лукавить, целовать такого красавчика будет приятно, но цель совсем в другом. Сразу, как увидела его, поняла: мне нужна такая личина. В моём арсенале нет молодого сильного мужчины, а это и в быту было бы совсем не лишним, а уж в самой работе и вовсе почти необходимость. Я уже представляла, как перекидываюсь в богатыря — и все девицы, что захотят через мою дверь идти, отдадут мне не только что я прошу, но и сверху ещё предложат.

А личину я могу взять лишь по полному согласию человека и через глубокий поцелуй.

Выходит, я немного недооценила ум Елисея. Это было неприятно, но безусловно интриговало.

— Облик твой получу, — не стала кривить душой я. — Смогу прятаться за ним, если нужда будет.

— Что я при этом потеряю?

— Ничего. Ну, только если желание целовать ещё кого-то кроме меня.

Вот тут он вздрогнул и побледнел. А я испытала мстительное мелкое удовольствие. Навыки бабы Яги терять нельзя. Иначе люди вообще перестанут бояться.

Елисей смотрел на меня во все глаза, силясь понять, правду я говорю или вру. Его можно было понять: спасать свою красавицу-девицу, потеряв способность получать удовольствие от ласк — это такое себе приключение. Я позволила ему немного повариться в котле сомнений, но потом благородно спасла:

— Да шучу я! Ничего не потеряешь. Ну разве что знать будешь, что где-то может твой двойник с людьми разговаривать да дела всякие совершать. Но я отсюда никуда не пропаду, так что можешь быть уверен, что лишь на межмирные дела твой лик пущу. Душегубства совершать не стану.

Он ещё немного посмотрел на меня, потом перевёл взгляд в окно и сказал:

— Договорились.

Стоя на крыльце избы, мы со Шнырём провожали Елисея глазами. Он шёл, приминая снег, по своим же следам, унося под мышкой волшебную чашу. Не оборачивался — знал, что слежу. И не хотел показывать своих сомнений. Хотя, кто знает, может, и нет у него никаких сомнений.

— Думаешь, вернётся? — спросил Шнырь.

Я пожала плечами.

— Может, и нет. Если сильно ушлый, то попробует через другую Бабу Ягу в тот мир пойти и с ней сторговаться получше. Но дотуда пять дней пехом. За это время его Красава может уже и не его стать…

3

Щи удались на славу — наваристые, ароматные, мясо аж на волокна расползалось. Я наелась так, что глаза соловеть начали. Дёрнув цветастую шторку, я выглянула наружу: сумрак уже затягивал лес.

— Никто не придёт уже, думаю, — медленно сказала я, потягиваясь. Мысль завалиться пораньше спать казалась ну очень привлекательной.

И, как назло, знакомый холодок пробежал вдоль по позвоночнику.

Шнырь, раскачивающийся на одной из вязанок трав, встрепенулся, повертел головой и выдал:

— С людской стороны кто-то идёт.

Я взглядом приказала ему лететь наверх и доложить о визитёре. А сама принялась стука в дверь ждать — и всё гадала, не вернулся ли это Елисей спасать Красаву свою. Пыталась предсказать, решительным стук будет или робким. Но не дождалась никакого.

Вернулся Шнырь и шёпотом рассказал:

— Мальчишка там на дворе твоём стоит, мнётся. Видать, не решил ещё, надо ли ему к Яге в логово стремиться.

— Малой? — уточнила я.

— Да годков десять. — Шнырь имел явный талант определять возраст переходцев, почти никогда не ошибался.

Дети редко приходили к моей избе, боялись. А в такое время и вовсе лишь из-за спора какого-нибудь. «А слабо к Бабе Яге на ночь глядя постучаться?». Кому не слабо было, тех всегда встречала старушечьей личиной, чтоб ничьих заблуждений не развеивать. Ну и чтоб припугнуть получше, дабы повторно этот хамский визит наносить не вздумали. Никогда не открывала с первого раза, ждала, чтобы храбрецы поверили: нет Яги дома, и когда смелее стучались повторно, распахивала дверь и рычала грозно: «Кто посмел меня будить⁈»

Сносило с моего двора пострелят быстрее, чем лягушка муху ловит.

Тихий стук был едва слышен.

Я замерла, ожидая второго, более резвого. Обычно он раздавался чуть позже, когда у нахалёнка сердце перестанет из груди выскакивать. Но этот, очевидно, было не самого робкого десятка. Повторил довольно скоро.

Толкнув дверь, я крикнула: