— Давай возьмем его с собой. Я уже представляю своих родителей, когда рассказываю им о своей девушке и зрении. Они справятся с любопытным голденом и небольшим количеством шерсти на коврах.

— Хорошо. Эйс идет с нами.

Он снова кивает, в глазах целая гамма эмоций. Под всем этим – страх, который я теперь узнаю, остатки того, о чем он говорил мне месяцы назад. Как только он скажет людям, это станет реальным. Это станет неотложным.

— Я долго бежал от этого, — бормочет он. — Бегство может спасать жизнь, когда становится тяжело.

Я киваю. Думаю, это спасало его жизнь последние два года.

— Но это не долгосрочная стратегия.

— Нет, не долгосрочная, — говорит он. — Айзек тоже будет там. Он уже знает.

— Верно. Разве твои деловые партнеры не восприняли это хорошо на прошлой неделе?

— Картер сказал мне, как ему жаль, три отдельных раза. Потом сказал, что для компании это ничего не изменит. И он, и Тристан, кажется, уловили идею, что я каким-то образом могу стать слепым вдохновителем за компьютером.

— Если кто и смог бы, то это ты.

Энтони фыркает.

— Ты слишком высокого мнения обо мне.

— Невозможно, — говорю я. — А что сказал Сен-Клер?

— Он просто молчал. Все время.

— Он не сказал ни слова? — самый агрессивный деловой партнер среди четверых редко молчал, если имел свое мнение, а когда высказывался, делал это, как правило, в самых резких выражениях.

— До самого конца. Потом просто пожал мне руку. Сказал, что сожалеет о моей потере.

— О твоей потере?

— Да, — говорит Энтони, пожимая плечами. — Странно то, что, думаю, он действительно это имел в виду.

— Хм, — говорю я. Я встречала Сен-Клера всего дважды, но он не показался мне сочувствующим. С некоторыми людьми можно понять, что под напряженной, перегруженной работой маской скрывается человек. У Виктора холодность во взгляде казалась пробирающей до костей.

— Было ли легче потом? Сказать им?

— Было тошнотворно, — признается Энтони. Не думаю, что он сказал бы так несколько недель назад. — Но теперь это сделано. Они знают.

— Они знают, — соглашаюсь я.

Он пересаживает меня на колени, держит одной рукой и смотрит на часы.

— Нам стоит принять душ.

В его голосе тяжесть, несмотря на решимость. Но то, что он собирается сделать, необходимо. Это также второй пункт в списке желаний, который он написал, прямо под тем, чтобы сказать мне о любви.

«Рассказать людям в моей жизни о диагнозе».

Под этим был тот, что согревал мое сердце.

«Познакомить Саммер с моей семьей».

Так что мы делаем это, а затем он сможет перейти к более легким пунктам своего списка.

Наш душ – долгое, затяжное дело, как обычно, когда мы принимаем его вместе. Напряжение в его плечах ослабевает от удовольствия нашей близости, а его губы мягкие и нежные на моих. Но оно возвращается в виде хмурого взгляда, когда мы приближаемся к летнему дому его родителей в Монтоке.

Мы стоим бок о бок на тротуаре. Он смотрит на дом, хранящий одни из его лучших воспоминаний. Я поражена трехэтажным зданием и его фасадом, обшитым дранкой. Эйс зажат между наших ног, единственный среди нас спокойный и собранный.

— Что ж, — говорит Энтони и берет меня за руку. — Давай сделаем это.

ЭПИЛОГСаммер



Один год спустя….

— Нет, — говорю я. — Сидеть.

Шесть щенков золотистого ретривера, извивающиеся у моих пяток, не слушаются. Несмотря на их висячие, непропорционально большие уши, они не слушаются команд. Пока нет. Однажды они станут одними из самых хорошо обученных собак, компаньонами для людей, нуждающихся в их помощи.

Но сейчас им семь недель, и они – настоящее буйство.

— Вам сюда нельзя, — говорю я им, держась одной рукой за собачью калитку. — Вы перестанете пытаться проскользнуть мимо меня?

Их мать смотрит на меня карими глазами, растянувшись на лежанке. Она – воплощение уставшей материнской гордости.

«Ты сама по себе», — говорит мне этот взгляд. «Я просто рада, что они больше не играют с моим хвостом».

Мне удается выйти за собачью калитку, но я не одна. Начинающий мастер побега делает безумный рывок, выскальзывает наружу и скачет на еще слишком больших щенячьих лапах мимо моих ног.

— О, нет, ты не убежишь! — я наклоняюсь, но он перекатывается в сторону, вне досягаемости – само воплощение игривости. Его крошечный язык высунут из пасти таким образом, что… ладно. У меня могут быть родители, вырастившие бесконечно больше собак, чем детей, но это не делает меня неуязвимой. Когда щенок смотрит на тебя таким взглядом, ты таешь. Так что я таю.

Я подхватываю его, и он удовлетворенно извивается, утыкаясь крошечным носом в мою ладонь. Я беру его с собой через кухню и выхожу во двор. Мои родители сидят на своих обычных стульях под дубом, две их взрослые собаки растянулись под стульями.