— Хотела поблагодарить, — сказала я, улыбаясь. — За билеты. Это был такой добрый сюрприз.

Она легко взмахнула рукой.

— Пустяки. Мне показалось, вам понравится.

— Очень, — ответила я, оглядывая великолепие зала. — Заглядывайте как-нибудь еще в книжный. На кофе. Лучше в сухую погоду.

Она едва слышно рассмеялась; улыбка в уголках губ нежная и теплая. И все-таки в ней пряталось что-то. Спокойная, безупречная осанка оттенялась легкой грустью, словно тенью, которую она всегда носит за идеальной внешностью.

Дин глянул на меня — взгляд теплый, будто проверял, в порядке ли я. И там, в блеске и величии фойе, я поняла, что — да.

К нам подошел распорядитель в безукоризненной форме, с легким поклоном.

— Мистер и миссис Фэйрчайлд, прошу.

Александра взглянула на меня извиняюще.

— Боюсь, рядом с нами мест не достать. Но… — она понизила голос, как будто делилась секретом. — У вас с вашим кавалером собственная ложа в конце зала. Надеюсь, вы не против.

Мы с Дином переглянулись, пополам удивление и веселая уступка, и пошли за другим швейцаром через фойе. Зал раскрылся перед нами широкой волной: портьеры отдернуты, главный амфитеатр весь, как на ладони. Потолок уходил ввысь, росписи — ангелы и звезды, хоть и выцветшие, все еще хранили небесный размах; по стенам мерцали позолоченные бра. Ряды бархатных, алых кресел заполнялись людьми в лучших костюмах и вечерних платьях.

Наш проводник провел нас по узкой лестнице, мимо ряда отполированных дверей, в частную ложу за тяжелой гардиной. Пара кресел — мягкие, темное дерево, резьба — выходили на сцену внизу. Между ними столик, на серебряном подносе два высоких фужера шампанского.

Дин коротко присвистнул.

— Недурно, книжная девочка.

Я улыбнулась, разгладила платье и опустилась в кресло. Внизу развертывалась картинка из сна: оркестр собирался, музыканты настраивали инструменты, тонкая дрожь струн и дыхание деревянных инструментов переплетались с гулом зрительного зала.

Дин сел рядом, достаточно близко, чтобы от него исходило тепло, пробирая даже сквозь прохладу его костюма. Он поднял бокал, улыбка — чуть набок, моя любимая.

— За новые впечатления.

Я чокнулась бокалом о его, тонкий звон растворился в нарастающем гуле со сцены.

— За новые впечатления, — повторила я и сделала глоток. Пузырьки заиграли на языке ярко, искристо, как идеальное вступление к тому, что вот-вот начнется.

Люстры медленно погасли, окутав зал теплой тишиной. Гул голосов стих, превратившись в выжидательное молчание, и дирижер вышел на сцену, слегка поклонившись.

Первые ноты поднялись из глубины — сочные, полные, тянущиеся из виолончелей, к ним присоединились скрипки, наплыв за наплывом. Музыка заполнила воздух, как вода, пролившаяся по каждому углу зала, обволакивая, поднимая каждую волосинку на моих руках. Дин чуть подался вперед, глаза широко раскрыты, и хоть он никогда не бывал в таких местах, выглядел он так же завороженно, как и я.

Это было не просто звучание — это была история. История, разворачивавшаяся в богатых аккордах и щемящих мелодиях, уносящая нас далеко за пределы маленького городка — туда, где все было больше, более вечная, чем слова.

Я бросила взгляд на Дина, и он посмотрел на меня в ту же секунду. Его губы изогнулись в тихой улыбке, от которой у меня защемило грудь.

Музыка взлетала, скрипки уносили будто на крыльях, но внимание мое снова и снова возвращалось к мужчине рядом. Дин откинулся в кресле, бокал шампанского покоился в его ладони, костюм натягивался на широких плечах так, словно был сшит по нему. Он выглядел здесь чужим — слишком грубым, слишком земным для всего этого бархата и хрусталя, и все же принадлежал этому месту больше, чем кто-либо.

Его теплая, уверенная рука нашла мою, пальцы переплелись с моими, будто так и должно быть. Я слабо улыбнулась и вернулась взглядом к сцене, но сердце пропустило удар, когда его большой палец начал чертить на моей коже медленные круги.

А потом, без единого слова, он пошевелился. Его ладонь скользнула с моей, опустившись мне на колено.

Я напряглась и бросила на него быстрый взгляд. Он не смотрел на меня — глаза по-прежнему были прикованы к дирижеру внизу, но губы дрогнули в едва заметной, чертовски раздражающей улыбке.

Оркестр набрал силу, и вместе с ним участился мой пульс.

Рука Дина двигалась выше, сантиметр за сантиметром, пока его ладонь не легла на шелк моего платья чуть выше подола. Большой палец коснулся внутренней стороны бедра — неторопливо, намеренно, и стол скрывал его движение от всех глаз.

Я прикусила губу, жар мгновенно вспыхнул под кожей — меня разрывало между желанием отстранить его руку и желанием прижаться к ней сильнее.

— Дин, — прошептала я, едва шевельнув губами.

Он наклонился ближе, его дыхание обожгло мое ухо, голос прозвучал низко, рыком, который я почувствовала телом сильнее, чем услышала.