«Сегодня я услышала то, что не должна была слышать.

Вышла в сад нарвать цветов для герцогини — она так любит васильки утром. Розы уже отцвели, но жасмин ещё пахнет.

И вдруг — голоса. За кустами.

Господин Вейл — тот самый, что приезжает раз в месяц и всегда требует вина «только из погреба герцога» — говорил с кухаркой. Той самой, что носит серёжки в виде яблок.

«Прошёл слух, что герцогиня беременна!» — сказал он. — «Я тебе за что плачу?».

«О, поверьте! Никакой беременности нет! Иначе бы тут весь дом стоял на ушах! Я всё исправно делаю, как вы приказали!»

«Если у неё родится наследник, трон достанется не нам, — прошипел Вейл. — Ты знаешь, что делать. Зелье в чай. Каждый день. Пока не станет ясно, что она бесплодна».

«А если герцог узнает?» — дрожащим голосом спросила кухарка.

«Он не узнает. А если и узнает — кому поверит? Слуге… или своей любовнице?»

«У герцога нет… любовницы… Он… он любит свою жену…» — прошептала кухарка.

«До поры до времени. Но стоит мне подставить ему мою дочь — и он сам попросит развод».

Кухарка кивнула. Протянула руку. Он бросил ей мешочек — золото и зелье.

Она пошла не на кухню. Прошла мимо меня. Я притворилась, что срезаю цветы. Но она… она посмотрела на меня. И мне показалось, что она что-то заподозрила.

Я хотела пойти к герцогу. Но… он не слушает слуг.

Хотела сказать герцогине. Но боюсь — не поверит.

Я понимаю, что у меня нет никаких доказательств! Так же я понимаю, что даже не знаю, во что конкретно добавляют зелье… Что же мне делать? Честно, я не знаю.

Решаю подождать до завтра. Подумаю. Найду доказательства.

А пока — поставлю васильки в вазу. Пусть у неё будет хоть один красивый день…»

Я не смогла дочитать вслух. Голос сорвался. Слёзы упали на бумагу — горячие, как проклятие.

— Это последняя запись, — сказал доктор, не глядя на меня. — Потому что «завтра»… она умерла.

Он сделал паузу. Потом добавил, будто с трудом выдавливая слова из груди:

— А дочь… Лили… бежала к ней с помолвочным кольцом в руках. Хотела показать. Хотела сказать: «Мама, я счастлива!».

Она застала убийц.

И они… не оставили свидетелей.

Я подняла на него глаза.

Доктор Эгертон стоял, опустив голову, как будто не выдерживал собственного взгляда.

В его глазах — не гнев. Не месть.

Понимание.

Он знал. Всё это время он знал — и всё равно спасал их. Спасал Мелинду. Спасал ребёнка.

Потому что он — врач.

А не судья и не палач.

— Прости, — прошептала я. — Прости, что я… не заметила. Что я не видела, как она исчезла. Я была так поглощена своей болью… своей пустотой… что не заметила, как рядом гаснет чужая жизнь.

Он молчал.

Потом поднял руку — не чтобы утешить, а чтобы коснуться листа.

Пальцы дрожали.

— Прости, что снова накричал на тебя…. Ты не виновата, Нонна, — сказал он. — Виноваты те, кто верит, что жизнь — это игра. А люди — пешки.

Он посмотрел на меня. Прямо. Без прикрас.

Я подошла и обняла его — не как помощница, не как бывшая герцогиня, а как человек, который тоже потерял всё.

Его плечи дрожали. Не от слёз. От того, что боль наконец-то нашла, куда опереться.

За окном ветер сорвал с клёна последний лист.

А в комнате — запах вербены, пепла… и чего-то нового.

Прощения.

Глава 79. Выбор

Доктор ушел к пациентке, а я решила, что домашние дела сами себя не сделают, и принялась прибираться на кухне.

Через полчаса дверь скрипнула. Доктор Эгертон прошел по комнате, а потом остановился, словно над чем-то думая.

— Сегодня к нам придет мой старый друг… — наконец произнес доктор, не глядя на меня. Он стоял у окна, спиной к свету, и в его голосе — не усталость.

Предчувствие.

Я замерла с метлой в руке. Пыль под ногами вдруг стала казаться слишком громкой.

— Неужели всё настолько плохо? — спросила я, и сердце ухнуло вниз, как камень в колодец.

Да ладно вам! Такие твари, как она, обычно отличаются повышенной живучестью!

Я вспомнила ее усмешку, ее взгляд, полный триумфа.

Мелинда.

Та самая, что сидела в первом ряду на моём позоре, гладила живот с наследником и предлагала мне мыть полы.

Та, чьи духи я ловила на шее Абертона два года назад.

Та, кто подсунула яд в мою комнату и улыбалась, когда меня вели на аукцион.

— Да, — кивнул доктор, обернувшись. В его глазах — не ненависть. Не торжество.

Сомнение.

— Её, видимо, обнаружили слишком поздно. Яд уже начал действовать. Полагаю, отравили вечером. А утром она уже не могла пошевелиться от боли. Всё внутри — как будто расплавленный свинец. Печень отказывает. Сердце еле бьётся.

Он сделал паузу. Потом тихо добавил:

— Поэтому я хотел спросить тебя, Нонна… Стоит ли мне пытаться выиграть?

Я опустила метлу.

Руки сами легли на край подоконника, будто ища опору.