— Опасность миновала, — сказал он, не глядя на родителей. — Сердце у него теперь бьётся ровнее, чем у меня. Можете забирать. Только не забывайте давать «Сердце Луны» ещё три дня. И никаких прыжков с крыльца!

— О нет! — воскликнула мать, прижимая сына к себе. — Он будет сидеть дома, как принц!

Отец рассмеялся — впервые за всё это время — и поднял мальчика на руки, будто тот был не выздоравливающим ребёнком, а драгоценным артефактом, спасённым из руин.

— Спасибо вам, доктор… — начал он, но доктор махнул рукой, будто прогоняя муху.

— Не мне. Ей, — он кивнул в мою сторону. — Она держала его, когда я был на родах. Она не дала ему уйти.

Я смутилась и отвела взгляд.

Родители посмотрели на меня с такой благодарностью, что мне захотелось спрятаться за шкаф с зельями. Но Нил вдруг протянул мне игрушечную карету:

— Возьми! У меня две!

Я улыбнулась и осторожно взяла её. Дерево было тёплым от его ладоней.

— Спасибо, — прошептала я. — Буду катать её по подоконнику перед сном и вспоминать тебя.

Он засмеялся, и в этом смехе не было ни тени боли.

Они ушли быстро — не торопясь, но и не задерживаясь. Карета ждала у крыльца: чёрная, с гербом на дверце, запряжённая двумя лошадьми в медных упряжках. Мать укутала сына в меховой плед, отец нёс его на руках, забираясь с ним внутрь.

Я подошла к окну, чтобы проводить их взглядом.

И вдруг замерла.

К нашей больнице подъехала еще одна карета.

Чёрная. С гербом дракона на дверце.

Его карета. Осколок моей прошлой жизни.

Сердце ухнуло в пятки. Я отшатнулась от окна, как от удара. Нет. Не может быть. Он не знает, где я. Он думает, что я мертва. Он…

Но карета была здесь.

Реальная. Настоящая.

Кучер в герцогской ливрее стоял рядом, держа поводья. А из окна экипажа кто-то смотрел прямо на дом.

Я не видела лица. Но чувствовала взгляд.

Холодный. Пронизывающий.

Как тогда, на аукционе.

Я схватилась за край подоконника, чтобы не упасть. В голове закрутилась мысль: бежать. Спрятаться. Сгореть дотла, лишь бы не увидеть его снова.

Но в этот момент —

Стук.

Глава 72. Отравленная

Отчаянный. Резкий. И дверь распахнулась.

Сердце ухнуло вниз, как камень в колодец.

На пороге стоял он.

Абертон Арбанвиль.

Герцог. Дракон. Муж.

Тот, кто продавал меня за десять золотых. Дешевле, чем мои серьги.

Тот, чьи глаза — ледяные, как зима в сердце мира.

Он оглядел приёмную — два потрёпанных кресла у стены, деревянный пол без ковров, ведро с тряпкой в углу — и презрительно скривил губы:

— Какая убогость! — произнёс он, и голос его звучал так же холодно, как тогда, на аукционе. — Здесь точно тот самый великий доктор?

— Да, господин! — послышался голос лакея. — Именно здесь! О нём вся столица говорит!

Я замерла.

Не дышала.

Не моргала.

Просто стояла, прижавшись спиной к стене, будто могла раствориться в ней, как тень.

Но тут же за ним ввалились слуги — двое крепких мужчин в герцогской ливрее — и внесли её.

Мелинду.

Бледную. Без сознания.

Губы — синие, как будто душа уже начала уходить.

На ней — роскошное платье цвета розового жемчуга, но оно было испачкано рвотой. Ее волосы были мокрыми, а прядь прилипла к лицу. Наверное, я выглядела не лучше, когда меня нашел доктор Эгертон.

— Доктор! Сюда! Быстро! — закричала я.

Томаш Эгертон быстрым шагом спустился по лестнице, как вдруг увидел герцога — и весь напрягся, как натянутая тетива.

Я знала, что он думает.

Арбанвили. Убийцы моей жены. Убийцы моей дочери.

Но потом его взгляд упал на Мелинду — на её синие губы, на ее агонию, на следы рвоты — и долг победил ненависть.

— В палату! — рявкнул он, и голос его стал ледяным, как у Абертона, но без пустоты — с огнём внутри. — Нонна! «Сердце Луны»! И не стой, как пугало!

Именно в этот момент герцог заметил меня.

Тогда я стояла голая перед ним — униженная, с верёвкой на шее. А теперь — одетая, целая, живая. И он смотрит на меня так, будто я призрак… А ведь призрак — он сам. Призрак того, кем я когда-то верила, что он будет.

Его взгляд скользнул по комнате — мимо шкафа с зельями, мимо ведра, мимо кресел — и остановился на мне. Его холодные глаза распахнулись, а он замер.

— Рианнон? — произнес он, шагая ко мне.

Он пошатнулся, будто земля ушла из-под ног. Губы дрогнули, но не вымолвили ни звука. Только глаза — те самые, что всегда смотрели сквозь меня — вдруг стали… человеческими. Полными ужаса. И надежды.

— Я не знаю, о ком вы говорите, — произнесла я холодным голосом. — Вы, наверное, ошиблись, господин! И прошу вас не мешать!

Я видела сомнение в его глазах, но в то же время видела, как трескается лёд под тяжестью невыносимой боли.

Я метнулась к полкам, схватила склянки. Пальцы дрожали так, что склянка звякнула о поднос, будто мой страх вырвался наружу.