— Я понимаю. В тебе взыграла гордость и обида. И ты готова была остаться в нищете лишь бы не возвращаться. Справедливо, — произнёс он. — Заслужил. Но я решил, что хватит. Поэтому сделал выбор за тебя.

— Нищета? Ты называешь нищетой дом, где меня не продают? Где я не мебель, а человек? — произнесла я, ни капельки не испугавшись.

Я уже своё отбоялась. Поэтому его властный тон меня не пугал. Так говорят те, кто потерял контроль.

Но я знаю нечто куда более могущественное, чем дракон. Того, в чьих руках сосредоточена вся власть в этом мире. Перед которым преклоняются даже короли.

— Я сказал «забыли об этом», — произнёс Абертон. — И больше никогда не поднимаем эту тему. Я сказал, что никто не посмеет тебе ничего сказать или даже намекнуть. Я своё слово сдержу.

— Абертон, очнись, пожалуйста! — сказала я, глядя прямо в его ледяные глаза, где теперь плескалась не власть, а отчаяние. — Я больше не твоя жена.

Он усмехнулся. Не злобно. Не насмешливо.

А с той жуткой уверенностью, что принадлежу ему по праву крови.

— Но скоро ей будешь. Снова.

Эпилог. Невидима и свободна

Я не успела ответить. Дверь захлопнулась. Ключ повернулся в замке.

Я осталась одна. Как ребёнок, которому решили: «Ты будешь счастлива. Хоть ты и не просила. Мы знаем как. Сейчас покажем!».

Через час ключ провернулся в замке, и в комнату вошли служанки — чужие, незнакомые, с холодными глазами и ещё более холодными руками. Я смотрю, тут поменялся весь штат прислуги.

Они не спрашивали. Не советовались. Просто делали своё дело: расчёсывали, душили корсетом.

А потом торжественно, как знамя на параде, в комнату внесли роскошное белоснежное платье. Мне на шею водрузили ожерелье с золотым драконом — будто напоминание: «Ты — его. Всегда была. Всегда будешь». В уши вдели серьги с золотыми драконами. На руки надели золотые браслеты с драконами. Чтобы ни у кого не возникло сомнений, кто тут любимая жена.

Когда они ушли, я осталась перед зеркалом в опустевшей комнате.

Свечи уже оплывали, капая воском на мраморный пол, как слёзы времени.

Я сидела на пуфике, обхватив колени, и смотрела на своё отражение — на женщину в чужом теле, в чужой судьбе.

А потом резко встала и сорвала колье — не как драгоценность, а как ярмо. Оно упало с глухим звоном, будто цепь, что держала меня десять лет, наконец лопнула.

Я сделала шаг к окну, бросая на пол серёжки. Об пол звякнули браслеты, словно с меня спали оковы. Я выдернула шпильку за шпилькой, разрушив причёску. Волосы упали вниз, а я тряхнула головой.

И в этот миг — воздух изменился.

Не дрогнул. Не задрожал.

Изменился.

— Забери! — произнесла я вслух.

Не шёпотом. Не с дрожью в голосе, как тогда, в зале.

Розы.

Пепел.

Озон после грозы.

Словно сама вечность вдохнула в комнату — тихо, но так, что кожа покрылась мурашками, а сердце перестало биться на мгновение.

И я с улыбкой шагнула ей навстречу.

Босиком, в этом белом платье, в полумраке.

Ветер ворвался, как вор, вырвавшийся из тюрьмы.

Задул свечи.

Погасил свет.

Остались только луна и тень на полу позади меня — высокая, чёрная, величественная.

Я не обернулась. Я лишь закрыла глаза, чтобы почувствовать его рядом.

Его пальцы коснулись моих плеч — не через ткань, нет.

Он сдвинул бретельки.

Медленно.

Бережно.

Как будто раздевал не тело, а мою боль.

И только тогда я обернулась.

Он стоял за моей спиной. Не как тень. Не как гость.

Как тот, кто ждал этого мгновения с самого аукциона.

Я посмотрела в его глаза — чёрные, с серебряными искрами вечности — и впервые за всю жизнь сказала то, что хотела сказать с самого начала:

— Забери меня. Я твоя.

Смерть замер.

Даже ветер перестал дуть.

Даже пыль на полу перестала кружиться.

Потому что в этих словах не было страха.

Он медленно провёл пальцами по моим плечам, спуская бретельки платья ниже — не как хозяин, не как господин, а как тот, кто наконец услышал признание.

— Как ты думаешь, моя пылинка… — прошелестел он, приближаясь так близко, что его дыхание коснулось моей шеи, — твой бывший муж сильно расстроится, если свадьба и брачная ночь пройдут… без него?

— Очень, — прошептала я с улыбкой. — Он очень расстроится…

И тогда Смерть обнял меня.

Не как Смерть.

Не как закон.

А как мужчина, который наконец позволил себе желать. Желать то, чего не должна желать вечность.

Его руки — ледяные, но в этом холоде пылало пламя, что могло сжечь целые миры.

Он прижал меня к себе так, будто я — его последнее дыхание перед концом времён.

А я… Я изнемогла.

Не от слабости.

От освобождения.

И тогда он поцеловал меня.

Не как в зеркале — там был сон.

Здесь — реальность.

Его губы впились в мои — не нежно, не осторожно, а жадно, безумно, окончательно.

Как будто забирал не поцелуй, а клятву.