Я глотнула воздух и начала снимать одежду, молясь, чтобы этот альфа оказался сговорчивым и согласился скрыть правду.
Глава 3. Встреча
Кисе шла рядом так, будто весь город принадлежал ей. Она умудрялась идти по бордюру, выставив руки в стороны, как канатоходка, и при этом ещё подпрыгивать. Легко, беззаботно, словно у неё внутри не было ни костей, ни страхов, ни чужих ожиданий.
— Ну что ты такая грустная.. — протянула она, щурясь от солнца. — Эх.. ну да.. — закатила глаза театрально, как будто сама себе отвечала. — Не переживай ты так. Пробудишься ещё! Это же ммм.. Ну как его там..
Она остановилась, щёлкнула пальцами в воздухе, подбирая слово, и ткнула в меня указательным пальцем, будто я была задачкой на семинаре.
— Позднее пробуждение. Во!
Я промолчала.
Не потому что не хотелось спорить. Нет.. спорить хотелось отчаянно, до дрожи, как будто словами можно было вернуть время назад и вырвать этот день из календаря. Я молчала потому, что язык стал тяжёлым. Потому что на нём будто лежала печать:не говори. Не произноси вслух, иначе это окончательно станет реальностью.
Запястье жгло даже под тканью. Метка пульсировала в такт шагам, и временами боль становилась такой острой, что в голове вспыхивали белые точки. Я ловила себя на том, что иду чуть боком, бережно держу левую руку ближе к телу, как раненый зверь. И не понимала какого черта она болит..
Так не должно было быть. Она болит в случаях когда появляется, когда встречаешь истинного и когда он при смерти. Но черт я его не встретила и боль когда истинный при смерти отличается от боли при появлении. На форумах так писали. Почему моя горит огнем я не знала.
Я не сказала Кисе про метку.
Мне хватило того, что сказал врач.
Он оказался несговорчивым. Не грубым. Хуже. Он был.. злым. Уверенным в своей правоте, как будто моя жизнь — это просто пункт инструкции, а он стоит над ней с печатью и правом нажимать «разрешить» или «запретить».
«Скрывать факт наличия метки — это лишать какого-то счастливчика шанса на полноценную семью».
Счастливчика.
Я чуть не засмеялась тогда. Не от веселья, а от того тонкого, истеричного ощущения, когда внутри всё рвётся, но наружу нельзя. Потому что если сорвёшься, тебя размажут. В кабинете пахло хлоркой и чем-то металлическим, и мне казалось, что этот запах впитывается в кожу.
«Вы просто глупая девчушка, которая не понимает своего счастья обрести истинного».
Ага. Как же.
С моим везением «истинный» мог оказаться кем угодно, кроме нормального человека. И чем сильнее я пыталась удержаться за мысль «это может быть хорошо», тем больше она рассыпалась, как сухая бумага в воде.
Мы дошли до института, уже ближе к вечеру. Солнце стало ниже, а свет словно гуще, теплее. Д пытался обмануть нас. Вот, мол, всё спокойно, всё нормально, всё по-прежнему. Но мир уже сдвинулся. Я чувствовала это, как чувствуют трещину в фундаменте, стоя на ровном полу.
Я подняла сумку с учебниками и закинула её на плечо. Ремень болезненно врезался в ключицу и в этот момент телефон в кармане завибрировал.
Сначала тихо. Потом ещё раз. Настойчивее.
По спине прошёл холод. Не мурашки. А именно холод, как будто кто-то коснулся позвоночника ледяными пальцами. Пальцы похолодели и покрылись ледяным потом предчувствия. В аудитории вдруг стало темнее и точка опоры сдвинулась до пульсации в руке. Я сглотнула и поморщилась от сухости во рту.
Только бы не родители.
Я даже не осознала, что молюсь. Это было чем-то автоматическим, древним, почти животным: просьба в темноту. Но темнота, как всегда, не отвечала взаимностью.
На экране высветилось:мама.
Я нажала принять. Постаралась, чтобы голос звучал нормально.
— П-привет мам? Что случилось?..
И вместо «привет» я услышала отцовский голос.
Он даже не поздоровался. Он никогда не тратил слова на то, что считал ненужным. На ненужную дочь которую при наличии дома который нам выдало государство в качестве поддержки семьи в которой растет омега —выселили в общежитие. Что бы на глаза не попадалась и не портила всей семье настроение..
— Быстро домой. Я даю тебе полчаса, чтобы ты со своего общежития доехала до дома.
Связь оборвалась.
Вместе с ударами сердца о ребра.
Я стояла, глядя на потухший экран, и какое-то мгновение просто не могла вдохнуть. Воздух в груди превратился в густую кашу из стекла и грязи. Чтобы вдохнуть, нужно было протолкнуть её внутрь силой.
Колени стали ватными, ладони вспотели, пальцы онемели, словно кровь решила уйти куда-то поглубже, спрятаться. И мне хотелось крикнуть:можно я с тобой?!
Значит, он уже знает.
Значит, база уже отметила меня.
Значит, всё.
Я медленно убрала телефон обратно. Руки дрожали так, что я чуть не уронила его. Хотелось сесть прямо тут, на холодный пол, и просто закрыть лицо руками, как ребёнок. Но я не могла. Я никогда не могла себе позволить быть ребёнком.
Я повернулась и взглянула на дверь залитую солнечным светом.