Наконец мы подъезжаем к дому, и я бегу к подъезду. Лифт ползет невыносимо медленно. Когда двери открываются на моем этаже, бросаюсь к квартире, руки так дрожат, что я с трудом попадаю ключом в замок.
– Мама! – кричу, распахивая дверь. – Мама, ты где?
Тишина. Только зловещее тиканье часов в коридоре.
– Мама! Альбина Евгеньевна!
Никто не отвечает. И тут я слышу слабый звук из маминой комнаты. Что-то похожее на всхлип. Бегу туда и вижу… О боже, нет!
Мама лежит на полу возле кровати. Ее ночная рубашка задралась, обнажая худые ноги, волосы растрепались. Она плачет, беззвучно, только плечи дрожат.
– Мамочка! – падаю на колени рядом с ней, и сердце разрывается от боли. – Что случилось? Где сиделка?
Мама поднимает на меня глаза, полные слез и стыда. Я замечаю темное мокрое пятно на ее рубашке и на полу под ней. Она обмочилась. Лежала здесь, беспомощная, одинокая, и не могла даже встать. Горло сжимается от ярости и боли. Как Альбина Евгеньевна могла? Как эта женщина могла оставить беспомощного человека одного?
– Сейчас, мамочка, сейчас, – осторожно поднимаю ее, обхватывая за плечи. – Давай я помогу тебе.
Мама тяжело опирается на меня, ее левая нога безжизненно волочится по полу. Я чувствую, как она дрожит от стыда и унижения, продолжая беззвучно плакать. Мы медленно добираемся до ванной. Помогаю маме сесть на край ванны, бережно снимаю с нее мокрую рубашку. Ее тело, некогда сильное и крепкое, теперь кажется таким хрупким и беззащитным. Ребра отчетливо выступают под бледной кожей, левая рука безвольно висит, как плеть. Я включаю воду и тщательно проверяю температуру.
– Давай я помогу тебе помыться, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри все кипит от ярости и обиды за маму.
Она покорно кивает, не поднимая глаз. Помогаю ей забраться в ванну, поддерживая за подмышки. Она все еще тихо плачет, не в силах остановиться.
– Все хорошо, мамочка, – шепчу, нежно намыливая мочалку. – Все будет хорошо, я рядом, больше я тебя не оставлю…
Я мою ее осторожно, как маленького ребенка, смывая не только грязь, но и унижение этого дня. Мама постепенно успокаивается, дыхание становится ровнее.
– Сейчас принесу полотенце и чистую одежду, – говорю, когда заканчиваю ее мыть.
Выхожу из ванной и иду в комнату за вещами. И тут замечаю то, чего в панике не увидела сразу, – ящики комода выдвинуты, вещи в них перевернуты, словно в спешке искали что-то ценное. Холодок ужаса пробегает по спине. Эта женщина не просто бросила беспомощного человека – она хотела обокрасть нас! А ведь днем я отдала ей деньги за месяц вперед – еще по телефону она настояла на этом, сказала, что у нее такие условия работы. И я согласилась, потому что отзывы были хорошие, потому что она казалась такой профессиональной, потому что у меня просто не было выбора…
Возвращаюсь в ванную с полотенцем и чистой ночной рубашкой, стараясь скрыть свое потрясение, хотя все это наверняка происходило на глазах у мамы, а она не могла ничего сделать, даже позвать на помощь.
– Давай, мамочка, – помогаю ей выбраться из ванны, заворачиваю в большое полотенце. – Сейчас мы тебя оденем и уложим в постель.
Мама смотрит на меня с таким отчаянием, что я готова кричать от боли и обиды за нее.
– Мамочка, прости меня, пожалуйста, что оставила тебя с чужим человеком, – обнимаю ее, мокрую, завернутую в полотенце. – Я не знала, что мне делать, мне нужно было работать, мамочка, родная, прости меня…
И тут сама начинаю рыдать, не в силах сдержать бурю эмоций. Мне невыносимо страшно и больно осознавать, что я оставила маму наедине с человеком, который мог навредить ей. Господи, как же мне плохо от этого! И теперь уже мама успокаивает меня тихим мычанием. Она гладит меня здоровой рукой по волосам, и постепенно я успокаиваюсь. Так мы и сидим с ней вдвоем, каждая из нас переживает свою личную боль.
Чуть позже помогаю ей надеть чистую ночную рубашку, и мы медленно идем в спальню. Мама тяжело опирается на меня, ее левая нога не отрывается от пола.
– Вот так, – помогаю ей лечь, подкладываю подушку под голову, укрываю теплым одеялом. – Тебе нужно отдохнуть.
Мама слабо улыбается и закрывает глаза. Через несколько минут ее дыхание становится ровным – она заснула, измученная страхом и унижением.
Выхожу из комнаты, тихо прикрыв дверь, и обессиленно опускаюсь на пол в коридоре. Как я могла быть такой наивной? Как могла доверить маму первой встречной? Что мне теперь делать?
Слышу, как в сумке настойчиво звонит телефон. Алиса. Я совсем забыла ей написать.
– Аня? – Ее голос звучит встревоженно. – Ты дома? Что с мамой?
Я пытаюсь ответить, но из горла вырывается только всхлип.
– Аня? Что случилось? Ты плачешь?
– Она ушла, – наконец выдавливаю я. – Эта сиделка… она оставила маму одну и ушла, предварительно обыскав квартиру. Хотела нас еще и обокрасть… Когда я зашла в квартиру, мама лежала на полу, она не могла встать…
– О боже. – Алиса ахает в ужасе. – Она в порядке? Ты вызвала скорую?