Не проси Страница 3 из 127
Скорость
7
Главы
0%
Страница 3 из 127

Антон то и дело натыкался ногами на мешки с мусором — некоторые явно были кем-то вскрыты и тут же выкинуты обратно, другие валялись прямо на тропинке. Его провожатый шел впереди, не оборачиваясь, но, кажется, догадывался о его ощущениях.

Спустя некоторое время, пробираясь через покрытые снегом заросли травы, ветвей и мусора, бездомный привел Антона в какое-то подобие самодельного гаража или домика под дорожным мостом неподалеку. Вокруг валялись различные картонные коробки, пустые пачки от сигарет, вскрытые банки консервов, потрепанная простыня и что-то, отдаленно напоминавшее подушку, насквозь промокшую и дырявую, какие-то грязные тряпки и прочий непонятный мусор.

В глубине этого хаоса было сооружено небольшое укрытие, из подручных средств. Сверху были фанерные листы, полом служили подгнившие доски, а стены были сделаны из железных панелей уже давно неработающих стиральных машин и прочей техники, которые можно найти на мусорных свалках.

Антон с ужасом представил, что внутри этого импровизированного домика лежит маленькая девочка, больная, нуждающаяся в немедленной помощи. По его телу побежали мурашки от одной мысли об этом. Где-то в глубине души Антон знал, что тут не окажется ребенка, но он не мог пройти мимо.

Антон нагнулся и шагнул внутрь.

Пусто.

Он простоял так секунды три, глядя в угол, где должен был лежать больной ребенок. Там была только скомканная тряпка и сломанная, на первый взгляд старая, детская туфля без пары. Он на пару секунд замер, пытаясь осмыслить происходящее, все ещё выискивая глазами девочку, которой там никогда и не было. По всему телу Антона прошла леденящая дрожь, пальцы задрожали мелко и бессмысленно.

Он начал разворачиваться.

Удар биты пришёлся в висок раньше, чем он успел увидеть замах. Последнее, что зафиксировало сознание — хруст собственного падения и холод колючих досок под щекой...

Антон пришёл в себя не сразу — сознание возвращалось урывками, как полоски сигнала в мёртвой зоне.

Первым он почувствовал запах.

Не просто кровь или грязь. Что-то тяжёлое, металлическое, сладковатое, как в разделочном цеху, где забыли включить подачу охлаждения. Потом — темнота, почти полная, если не считать небольшого жёлтого пятна фонаря сбоку. Потом — верёвка на запястьях, грубая, мокрая, с торчащими волокнами, впившаяся так глубоко, что пальцы уже не чувствовали ничего, а на коже виднелись свежие кровоподтёки.

Он дёрнулся. Под ним скрипнули доски.

Это был не стол, а что-то наскоро сколоченное из старых дверей и тех же самых фанерных листов. По краям были прибиты жестяные полосы, а между ними темнели узкие желобки.

Антон догадался, для чего они нужны.

— Где... — голос вышел чужим, сиплым. — Где ваша дочь?

Из темноты раздался мерзкий смешок.

— Нет у меня никакой дочери, док. Никогда не было.

В круг фонарного света вошёл бездомный.

Теперь он казался ещё больше. Пальто висело на нём тяжёлой грязной шкурой. Шарф туго обматывал шею. Лицо было мокрым от пота, хотя под мостом стоял мороз. Жёлтые зубы блеснули в кривой улыбке.

— Вы уж простите за обман. Да и за биту тоже. Но вы сами понимаете: по-другому вы бы не захотели остаться.

Антон хотел закричать, но горло сжалось. Он увидел вокруг десятки прозрачных банок.

Несколько — на ящике у стены. Потом остальные. Они стояли на полу, под сгнившими досками, на перевёрнутом ведре с дуркой сбоку, в нише между бетонной опорой и листом фанеры. Банки были наполнены мутной, густой жидкостью. В них явно плавали вещи, которые мозг отказывался признавать частями человека.

Глаз. Ухо. Пальцы. Зубы, засыпанные чем-то серым, похожим на соль. В одной банке что-то дрогнуло. Слабо, судорожно. Как хвост ящерицы, который уже оторвали, но он ещё не понял, что теперь он сам по себе.

Антон зажмурился.

— Понимаете, доктор, — сказал бездомный почти ласково, — целиком нельзя. Целиком оно плохо берёт. Давится. Нужны лучшие куски. То, чем человек жил. Чем видел. Чем слышал. Чем трогал. Чем помнил.

Антон открыл глаза.

— Кто... кто берёт?

Бездомный перестал улыбаться.

На мгновение на его лице появилась усталость. Страшная, старая, ставшей маской человека, который давно выполняет свою работу, ненавидит её и всё равно продолжает.

— То, что под городом, — сказал он сухо и монотонно. — То, что не должно подняться.