— Ты всю жизнь… прожил в клетке, — прошептала я, и пальцы мои едва двигались, когда я коснулась его волос. — Я не позволю… тебе провести в ней… еще один день. Я — эгоистка, помнишь? Я хочу… чтобы ты был свободен. Хочу видеть… как ты смеешься… без страха. Хочу…

Голос оборвался.

Камень подо мной стал теплее. Или это я становилась холоднее — сложно было различить.

Камень пил мою кровь. И с каждой каплей я чувствовала, как что-то меняется. Словно невидимая нить, связывающая проклятие с родом Уитменов, проходила через меня, и я могла ее коснуться.

Потянуть и разорвать.

Но для этого нужно было отдать все.

— Сириан, — я заставила глаза открыться. В последний раз. Посмотреть на него. Запомнить. Линию его скул. Излом бровей. Серо-голубые глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме отчаяния. — Ты самое… красивое, что случилось… в моей жизни. Каждый день… с тобой… был подарком.

Он поднял голову. Наши глаза встретились.

— Я люблю тебя, — сказал он. — Я любил тебя с той самой ярмарки. С того момента, как увидел тебя среди толпы, и весь мой мир сжался до одной точки. До тебя. Я ненавидел себя за это. Ненавидел судьбу, проклятие, собственную кровь. Но тебя — тебя я любил каждую секунду. Даже когда пытался оттолкнуть. Даже когда говорил, что лучше не давать обещаний.

Слеза скатилась по моей щеке. Последняя. На остальные не осталось сил.

— Тогда пообещай мне… — выдохнула я. — Пообещай, что будешь жить. Что не сломаешься. Что позаботишься… о Люси. Что будешь счастлив. Даже если я…

— Нет, — он сжал мою руку крепче. — Нет. Ты сама это сделаешь. Ты вернешься и сама обо всем позаботишься, потому что ты самая упрямая, самая невыносимая, самая…

Я улыбнулась. Или попыталась. Губы едва шевельнулись.

— … самая смелая женщина, которую я когда-либо знал, — закончил он, и его голос наконец сломался.

Камень вспыхнул.

Символы ожили все разом, и подземелье наполнилось гулом, который шел из самой земли.

Я почувствовала проклятие.

Оно было живым — темное, извивающееся, как клубок ядовитых змей, свитых в один узел. Оно тянулось от камня к Сириану, обвивая его невидимыми цепями, впиваясь в каждую клетку его существа. Столетия ненависти, столетия боли, столетия потерь — все это было вплетено в него.

И я потянула проклятие на себя, как вытягивают яд из раны, и оно пошло. Неохотно, сопротивляясь, обжигая меня изнутри чужой злобой.

Боль была невыносимой. Хуже всего, что я испытывала прежде. Я чувствовала ненависть Морганы пропитанную горечью отвергнутой любви. Чувствовала, как она рыдала, когда тот, кого она любила, ушел к другой. Как ее боль превратилась в проклятие, которое пережило века.

«Я понимаю тебя, — подумала я, обращаясь к этой давно мертвой женщине. — Я понимаю твою боль. Но это должно закончиться. Ты достаточно мучила их. Достаточно».

Проклятие взвыло. Оно рвалось, цеплялось, не хотело уходить. Но моя кровь продолжала течь в камень, и с каждой каплей нить становилась тоньше.

Тоньше.

Тоньше.

Сириан держал мою руку. Якорь. Моя единственная точка опоры в океане боли.

А потом нить оборвалась.

Свет камня вспыхнул в последний раз ослепительной вспышкой, от которой задрожали стены подземелья, — и погас.

Тишина.

Абсолютная, звенящая тишина.

Я лежала на камне и не чувствовала ничего. Ни боли. Ни холода. Ни собственного сердцебиения.

Ничего.

«Так вот какая она, смерть, — подумала я. — Тихая. Совсем не страшная».

Темнота обняла меня. И в этой темноте я услышала голос отца.

«Я же говорил, маленькая лань. Все будет хорошо».

Он стоял передо мной — такой же, как во сне. Рыжеволосый, с теплыми глазами, в простой рубашке с закатанными рукавами. Улыбался. Той самой улыбкой, которую я хранила в памяти, как величайшее сокровище.

— Папа, — прошептала я. — Я умерла?

— Ты выполнила свое предназначение, — ответил он мягко. — Проклятие снято. Ты свободна.

— Но я обещала ему, — голос мой дрогнул. — Я обещала, что вернусь.

Отец посмотрел на меня внимательным взглядом. Тем самым, каким смотрел, когда я, будучи маленькой, заявляла, что залезу на самое высокое дерево в саду. Он никогда не говорил мне «нет». Он говорил: «Тогда держись крепче».

— Ты храбрая, Вивьен Эмбервуд, — сказал он тихо. — Храбрее, чем я мог мечтать. Ты отдала жизнь за того, кого любишь. Это больше, чем требовало проклятие. Гораздо больше.

— Что это значит? — я не понимала.