— И что ты решил? — спрашиваю отчего-то тоже шепотом, желая, но не решаясь признаться, что уже давно начала понимать истину — любовь к погибшему мужу стала привычкой, данью памяти о счастливом времени, проведенном вместе. Она стала моим наказанием за то, что я жива, а он — нет. Она стала оправданием моему вечному одиночеству, которое пять лет выматывало душу. А теперь, когда появился он, когда в мою жизнь вошел Павел Логвинов, одиночество испарилось, исчезло, не оставив следа. Не по моему желанию, да, по воле этого мужчины. Но разве это важно? А на освободившемся в моем сердце месте робко и неуверенно, но упрямо и неотвратимо появилось новое чувство…

— Вы будете жить со мной…

38. Павел

Красивая, в платье, с подаренными мною цветами в руках — такую картинку сохранила память. Красивая, в постели — смущенная, возбужденная, льнущая ко мне — такой запомнило Эмму мое тело. Красивая, с мокрыми волосами, с кончиков которых вода капает на пол, с обнаженными плечами, закутанная в большое полотенце — на нее такую отзывалось мое сердце. К ней такой тянулся я весь, удовлетворенный, но не насытившийся.

— Вы будете жить со мной.

Я знал, что именно так и будет. Так должно быть, потому что… Не знаю, собственно, почему. Просто я эгоистично так хочу!

— В смысле… мы все?

— Нет. Только ты, — она обернулась, испуганная, словно я — монстр какой-то, и могу оставить детей без матери! — Естественно все! Как иначе?

— А Ан… Андрюша?

— А давай пацану имя поменяем? А что? Назовем… ну, например, Антоном? А?

Она так неподдельно удивлялась! Так верила каждому моему слову, что подшучивать над Эммой было для меня непередаваемым удовольствием!

— Как поменяем? Ты серьезно? И почему именно Антоном?

В голосе сомнение. В глазах удивление. А руки ложатся сверху на мои ладони и вовсе не для того, чтобы оттолкнуть. Наоборот едва заметно сжимают пальцы, словно нарочно, словно подталкивая меня к дальнейшим действиям.

— Ну ты же теперь будешь это имя бояться произнести при мне. Угадал?

Она кивнула. А потом заговорила, быстро и прерывисто, словно опасаясь передумать и замолчать.

— Я не хотела тебя обидеть. И совсем не думала о нем в тот… хм, в тот момент. И ни о ком другом не думала… Я не понимаю даже, как так… Прости меня…

И уже оборачиваясь и забрасывая руки мне на шею, а потом целуя куда-то в ключицу, добавила:

— Я согласна.

— Имя поменять?

— Нет. Жить с тобой.

— И я могу помогать тебе в воспитании детей?

— А ты хочешь?

— Ну-у, это, конечно, очень тяжелый труд. Но, так уж и быть, за умеренную плату… кстати, платить будешь наедине, чтобы дети не видели… так уж и быть, я согласен.

— О-о, да ты… да как тебе не стыдно!

Она задохнулась от возмущения, хлопнув раскрытой ладонью по моей груди. Пришлось усмирить, приподняв и усадив на столешницу стола и встав, конечно же, между ног.

— Мне даже сейчас не стыдно… Ни капельки.

— Паша, там темнеет уже. Детей пора домой звать.

Вроде бы и возражала, но как-то вяло, как-то с придыханием, и не препятствуя совершенно движению моей руки, скользнувшей по гладкой ножке вверх под полотенце. И мне даже показалось, что Эмма издала разочарованный вздох, когда соглашаясь с ней, я на полпути остановил свою руку и отступил назад.

— Ладно. Я скажу им, чтобы поднимались.

— А сам?

А хотя нет, не показалось — она на самом деле была разочарована! Неужели думает, что мне одного раза достаточно? Да я только во вкус вошёл, даже распробовать ее не успел! И очень рассчитывал на крепкий детский сон…

— Съезжу за вещами. И вернусь. Пустишь?

Она осторожно сползла со стола и вновь отвернулась к плите, но ответила достаточно громко для того, чтобы у меня не оставалось сомнений:

— Пущу.

***

… - Павел, уже уходишь? А что ж так быстро? — сидевшая рядом с Кириллом на скамье старая карга ехидно улыбалась. — Чаю-то Эммочка хоть налила?

— Налила, Вера Васильевна, налила, вы не переживайте.

— А что и на ужин не останешься?

— Почему же? Я за пижамой.

Сделав знак парню, внимательно слушавшему наш разговор, я оставил ошеломленную женщину переваривать услышанное и пошел к машине, слыша за спиной его шаги.

— Кирюха, — хотел по-взрослому сказать ему спасибо за помощь, но вдруг вспомнил, что он, во-первых, еще совсем пацан, а во-вторых, речь идет о его матери, а не какой-то там женщине в принципе. Поэтому сказал совершенно другое, но по делу. — У тебя, как у главного в вашем доме, потому как ты — мужик, должен спросить. Я хочу, чтобы вы со мной жили. Или я с вами. Ты как?

Он помолчал немного, то ли раздумывая, согласен ли, то ли подбирая слова, а потом ответил, заставляя меня уважать себя еще больше, чем раньше, и, наверное, навсегда скрепляя наши отношения:

— Мне главное, чтобы мама была счастлива…

Я пожал ему руку и со спокойной душой поехал за вещами, по дороге обдумывая необходимость в ближайшем будущем покупки дома. А что? Семья-то большая! Дети. Собаку всегда хотел завести… Совершенно опеределенно нужен большой дом!