И мне хочется стянуть с себя мешающую сейчас одежду! Мне хочется тереться об нее всем телом, касаться этой нежной белой кожи не только губами и пальцами, видеть ее ладони на себе. Но я точно знаю, стоит только чуть оторваться, отодвинуться, и придется начать все сначала. Поэтому и припадаю к губам, целую ее, отвлекая от того, что собираюсь сделать. И она отвечает, ладонями обхватив мое лицо, притягивая к себе, повторяя своим язычком все то, что я вытворяю у нее во рту! Ну и замечательно — руки хотя бы заняты! Не успеет среагировать быстро…

Просовываю под резинку трусиков руку и понимаю, что она там, между ног, совершенно гладкая, выбритая… И почему-то меня встряхивает в унисон с нею! Нет, ну, что я бабу без растительности не видел? Чего так-то…

А она влажная, скользкая, горячая… И рука ее, непонятно как оказавшаяся на моем запястье, тянет в сторону, и она что-то мычит мне в губы… Но тело ее рвется навстречу моему пальцу, осторожно проникающему внутрь! И я не спешу, медленно растираю влагу по нежным складочкам, чувствуя, как слабеет отталкивающая рука, чувствуя, как легко, словно забывшись, словно вопреки воле, Эмма вновь начинает целовать меня в ответ и, наконец… нет, ну, наконец-то! Она сама тянет мою рубаху из-под ремня! А потом, взявшись за полы, резко дергает в стороны, лишая мою одежду пуговиц!

И я бы обязательно рассмеялся — надо же, сколько в ней, оказывается, страсти! Если бы прохладные ладони пробежав по моей груди, не скользнули на пряжку ремня! Я непроизвольно ускорил движения своих пальцев, всем телом желая ответной ласки. И чувствовал, как подрагивает женская плоть под моими пальцами… И хотел ласкать ее по-другому — губами, языком, хотел попробовать ее удовольствие на вкус и видеть ее всю — беззащитную, открытую передо мной. Я еще мог думать об этом… Но ровно до того момента, когда она, с трудом справившись с ремнем, и расстегнув ширинку, положила руку на мой член, на тонкую ткань боксеров, уже не причиняющую боль, в отличие от чуть спущенных руками Эммы, брюк!

Конечно же потом мне обязательно будет стыдно, что потерял голову от простого прикосновения! Но в тот момент меня словно молнией ослепило, словно впервые женская рука, чуть помедлив и все-таки решившись, скользнула под резинку, крепко сжав каменную плоть! И я смутно помнил, как лихорадочно сбрасывал с себя одежду, как, забыв напрочь о презервативах, устраивался между ее ног. А вот распахнутые глаза Эммы, напряженно следящие за каждым моим движением, ее пухлые, нацелованные мною губы, и руки, не отталкивающие, а наоборот, тянущие к себе, поглаживающие предплечья, ноготками впивающиеся в кожу, это отпечаталось в памяти…

А может, так и должно было быть. Чтобы быстро, чтобы не раздумывая, чтобы толкнуться внутрь, опасаясь возможного отказа… И замереть, не веря себе, задыхаясь от странного чувства, что именно так и должно быть всегда, что это — не мимолетный секс, что это — не рядовая женщина. Замереть, ощущая, как крепко, спазмами, сжимают ее мышцы введенный до упора член. И смотреть в ее лицо, и слушать ее стоны, вторящие каждому следующему моему толчку. И, подчиняясь ее внезапному оргазму, сжавшему словно тугой перчаткой мой член внутри Эммы и заставившему в ту же секунду взорваться невероятным удовольствием меня самого, быть оглушенным чужим именем, сорвавшимся с ее искаженных губ…

— Андрюша…

37. Эмма

Он слетел с меня, кажется, еще до того, как зазвонил откуда-то с пола телефон. И, видимо, успев разглядеть, кто именно звонит, но не успев ответить, он прошептал что-то матерное и начал собирать свою одежду, разбросанную по всей комнате. А я, не имея сил, чтобы подняться, все понимающая, но напрочь лишившаяся совести и стыда, даже не прикрывшись, рассматривала игру мускулов на Пашиной спине и ягодицах.

И в ужасе взвилась на постели в тот момент, когда услышала звонок в дверь и следом за ним — резкий рывок ручки! ТАК приходить ко мне в дом могла только свекровь — вроде бы и поставила в известность о визите, и в то же время уже вошла.

— Боже мой, Боже мой, — сами шептали губы, пока руки нашаривали халат.

— Так, — Паша с ухмылкой рассматривал накинутую на плечи рубаху, лишенную пуговиц моими руками, а потом, как есть, расстегнутую, заправляя в брюки. — Ты не выходишь. Сидишь здесь и спокойно одеваешься.

Кое-как запахнув на груди халат, я наблюдала, сгорая от ужаса и стыда, как он спокойно выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь.

— Добрый вечер, молодой человек!

— Здравствуйте, Вера Васильевна! Рад вас видеть!

— Что-то не вижу я особой радости на твоем лице… А-а-а… Эмма, — до нее, похоже, начало доходить. Не сразу, но все-таки в какой-то момент наступило прозрение. А может быть, прозрение это было спровоцировано молчавшим Павлом — мне-то это видно не было, хоть дверь в спальню и не была закрыта плотно. — Эмма… дома ведь? О-о-о… Я, пожалуй, пойду… за детьми присмотрю…