— Я сейчас быстро изложу суть дела. Ты к утру обдумаешь, если сможешь. А не сможешь, — я потряс недопитой бутылкой. — Я завтра привезу Марию Григорьевну, и свобода твоя закончится! Да и пьянки тоже.

Сашка махнул рукой:

— Давай, рассказывай! Только быстро. Не так уж я и пьян. Может, сам тяпнешь?

Я покосился на коньяк, подумал, что, в принципе, можно было бы, но завтра мне утром машина нужна, а ехать снова сюда на такси не хотелось, да и могу ведь не протрезветь к тому моменту — как за руль тогда? Поставил коньяк под стол с глаз долой, дабы избежать соблазна.

— Рассказываю быстро. Твоей соседке, Эмме, нужен муж. Она хочет усыновить ребенка из детского дома, для этого нужны оба родителя. Хватай паспорт и беги… ковыляй то есть, завтра к ней.

— Не понял. Зачем паспорт?

— Муж, говорю, ей нужен. Женишься. Она же тебе нравится?

— Нравится, — Сашка встал, держась за стол, кое-как добрался до мойки и, включив холодную воду, начал плескать себе в лицо. — Но зачем ей ребенок?

— Блядь, Рожков, тебе-то какая разница! Это твой шанс — поможешь ей, она сама захочет тебя отблагодарить. Она — нормальная баба, ну, в смысле, женщина, — исправился я, вспомнив его вчерашние размышления по поводу женщин вообще и Эммы в частности.

— Нет. Ну, я даже не знаю. Куча детей. Все чужие. Ладно бы еще ее дети, но детдомовский… оно мне надо?

— Ты ж вчера восхищался ею! Ты ж вчера расписывал мне, какая она замечательная, как она тянет одна двоих детей! Так вот и помоги ей их тянуть!

— Так зачем она себе жизнь сама усложняет? Ребенок какой-то… у детдомовских знаешь какая генетика? Они насквозь больные все!

Я слушал молча. А мой друг Сашка Рожков, сам росший без отца, размышлял о том, какие эти дети все невоспитанные, что большинство потом алкоголиками и наркоманами станут. А когда вдруг упомянул, что его засмеют на работе, если узнают (а они обязательно узнают!), что женился на бабе с таким прицепом, что Мария Григорьевна бушевать будет, я встал из-за стола и пошел к выходу. Вслед неслось удивленное:

— Пашка, ты куда?

— Иди ты на х..! Мудак ты, а не мужик! Без обид потом, ДРУГ!

А что ему ещё сказать? Вот и вся любовь, блядь…

Спускаясь вниз с Сашкиного третьго, остановился возле ее двери. Постоял, походил туда-назад по лестничной площадке. Но позвонить не решился — все-таки дети! Спят уже, наверное. Злой и разочаровавшийся в людях в принципе, и в Рожкове в частности, перепрыгивая через ступеньки, побежал вниз.

11. Эмма

Суббота — самый любимый день недели! Все, у кого рабочие дни понедельник-пятница, меня поймут! Вот оно счастье — открыть глаза, выспавшись до… ого, до половины десятого! Услышать рядом, под боком, сонное сопение дочки, запутавшейся носом в своих светлых кудряшках, подсунувшей под мой бок свою маленькую, но очень верткую пяточку. Понаблюдать, никуда не торопясь, за солнечным лучом, проникшим сквозь неплотно закрытые жалюзи. А потом, совсем невовремя, вспомнить Андрюшу, столкнувшись глазами с его портретом, мною же и нарисованным, висящим на стене.

Обычно на этом мое субботнее счастье заканчивалось. Завтрак. Уборка, стирка, глажка — вечный бег по кругу без надежды когда-нибудь жить по-другому. Вечером сходить погулять с Полинкой — в парк, изредка — в кино на мультики, или на аттракционы. Потом — обязательный поздний ужин с непременным мороженым до отвала… Вот это и есть субботнее счастье!

Но сегодня все пошло наперекосяк. Кирилл ушел еще в восемь — что-то буркнул, заглянув в спальню. Я, услышав, как он собирается, подхватилась с намерением проводить, но сына и след простыл. Упала назад, решив досмотреть сон. Вот и проспала еще полтора часа.

Я только села в кровати, выбравшись из дочкиного захвата, как в дверь постучали. Кого это принесло в такую рань? И почему не звонят — звонок, вроде бы, работал вчера, а именно тихонечко стучат. Вера Васильевна? Только она знает, что мы любим долго спать в выходные. Не глядя в глазок, не надев ничего на пижаму, я с полузакрытыми глазами, открыла дверь и, не глядя на свекровь, — что я в ней не видела-то, каждый день встречаемся — развернулась и пошла на кухню. И не услышала обычного: "Доброе утро, Эммочка! Где наши малыши?" Наоборот, в прихожей тихо и молча разувались.

Забеспокоившись — кого это я сейчас впустила в дом — я развернулась и резко шагнула обратно. И буквально влетела в мужскую грудь. Знакомый запах приятной туалетной воды и сильные руки, придержавшие, среагировавшие быстрее, чем я поняла, что произошло, вот то, что сразу вызвало в памяти непривычное, но уже не чужое, мужское имя. Глухо ухнуло о ребра сердце! И шепот на ухо:

— А ты еще красивее, когда просыпаешься…