Эвелина видела всё кусками: белое лицо Иларии, которая держалась за край скамьи; лорда Марвена, пытающегося поднять жезл, но свет в нём мигал и гас; Селесту, стоявшую у расколотого круга с поднятым подбородком. И только на лице Селесты не было страха.

Нет.

Был.

Но странный.

Не страх перед гибелью. Страх перед тем, что её заставят увидеть то, что она сама выпустила.

— Ты хотела суда памяти, — сказала Эвелина. Голос дался ей тяжело, будто каждое слово приходилось вытаскивать из чёрной воды. — Но ты открыла не память. Ты открыла рану.

Селеста усмехнулась.

— Раны не заживают, если их гладить красивыми словами.

— Они не заживают и оттого, что их прячут под камнем.

— Тогда докажи, хранительница, — тихо произнесла Селеста. — Назови их всех. Каждого. Сейчас. Или пусть род узнает, какой ценой Белая Ива получила свою власть.

Чёрный свет ударил в герб.

Древний дракон на стене вздрогнул, и из его пасти сорвался глухой рёв. Не нападение — боль. У Эвелины перехватило горло. По камню за гербом пошли трещины, и сквозь них на миг проступил другой зал. Не Совет. Алтарный круг под замком Арданов. Крылатый алтарь — тот самый, где горело пламя над детьми рода. Теперь он был тёмным, а вокруг него стояли маленькие фигуры в ночных рубашках и учебных плащах.

Дети башни.

Не здесь — там.

Но тьма уже касалась их.

Лира вскрикнула:

— Они проснулись!

Каэль резко повернулся к мастеру Орту.

— Что происходит с замком?

Архивариус был белее бумаги.

— Печать закрытого крыла связана с нижним алтарём. Если она не получит признания или подчинения, она обрушит связь. Сначала крылатый алтарь, потом северное крыло, потом родовой замок.

Зал взорвался криками.

— Это невозможно!

— Селеста, что вы сделали?

— Там дети!

Селеста не шелохнулась.

— Замок стоит на правде Арданов. Если вы решили переписать её, пусть дом выберет, выдержит ли вашу новую милость.

Эвелина посмотрела на неё и впервые за всё время увидела не просто жестокость, не просто власть, не просто женщину, привыкшую ломать чужие жизни ради порядка. Она увидела пустоту. Огромную, холодную, выложенную серебром пустоту, где когда-то, возможно, тоже была рана. Но Селеста так долго строила вокруг неё стены, что теперь готова была похоронить под ними всех.

— Вы готовы убить собственный дом, лишь бы не признать, что были неправы? — спросила Илария.

Селеста медленно повернулась к ней.

— Дом, которым правит стыд, уже мёртв.

— Нет, — сказала Эвелина.

Слово прозвучало тихо, но чёрные голоса вокруг на миг стихли.

Эвелина выпрямилась.

Ей было страшно. Не красиво, не возвышенно, не так, как в сказаниях о женщинах, которые идут на судьбу с гордым лицом. Ей было страшно до дрожи в коленях. Страшно потому, что голосов было слишком много, а она была одна. Страшно потому, что если ошибётся — погибнут дети, рухнет замок, и все, кого она хотела спасти, станут доказательством правоты Селесты.

И ещё страшнее — потому что где-то совсем близко стоял Каэль.

Тот самый мужчина, который когда-то отпустил её руку.

И теперь, если она протянет свою, он наверняка возьмёт.

Но им нельзя было снова перепутать спасение с возвращением.

— Нет, — повторила Эвелина. — Род не мёртв, пока в нём есть хотя бы один ребёнок, которого можно назвать. Один взрослый, готовый признать вину. Один дом, открывший дверь тому, кого выгнали.

Чёрные голоса зашептали громче.

Назови.

Назови.

Назови.

Каэль сделал шаг к ней.

— Скажи, что нужно.

Она посмотрела на него.

Он стоял без перчатки. Чёрный знак на его ладони горел изнутри белыми трещинами, и каждая, Эвелина видела, причиняла боль. Но Каэль не прятал руку. Не прикрывал. Не пытался выглядеть сильнее, чем был.

— Ты не сможешь удержать это, — сказал он тихо. — Одной — нет.

— Я знаю.

— Тогда возьми мою силу.

Эвелина замерла.

Слова были теми, которых она боялась. Нет, не потому что хотела услышать. Потому что слишком хорошо знала ловушку жертвенности. Мужчина, виноватый перед женщиной, бросает к её ногам свою боль, своё пламя, свой героизм — и все вокруг уже смотрят не на то, что он разрушил, а на то, как красиво готов сгореть.

Она не хотела красивого сгорания.

Она хотела честной жизни после пепла.

— Нет, — сказала она.

Каэль сжал пальцы.

— Эвелина…