Бахнула дверь, охнула Весяна. Лексея как сквозняком сдуло. Через пару минут в сенях послышался грохот, а потом в избе появился Димон под конвоем Овиныча. Правда, последний выглядел не столько злобно, сколько раздосадовано.

Димон еле держался на ногах, видимо, тоже, как и я, умаялся идти по сугробам. Но кроме этого невооружённым глазом было видно, что в запасе, прихваченном для «сугреву», одной посудинки уже точно нет.

Вскоре выяснилось, что Овиннику не пришлось топать за человеком к машине. Товарищ, посидев немного в дохлой и холодной «ласточке», решил сам двинуться в деревню, благо знал, в какой стороне она находилась. К Полозовке Димон вышел, уже шатаясь от спиртного и усталости. И встретился с Овинычем.

Гуменник, которого послали выручать «незнамо кого», был сильно не в духе. Димон, успевший проклясть меня, машину, фольклор и собственную мягкотелось, тоже, поэтому поругались они знатно. Правда, вдоволь отыграться Димону не дали. Гуменник, видимо, вспомнив, что он нежить и в злобном виде куда сильнее человека, Димона скрутил, оттащил в избу и передал лешему.

– Не трогайте его, – взмолился я, чувствуя себя кругом виноватым. – Друг это мой, вместе сюда ехали, вместе отсюда и отправимся.

– Как пить дать, – язвительно произнёс Овиныч.

– Цыть!

На миг в избе потемнело, только сверкнули огни в углах. Это дед показал, кто в доме хозяин, как и говорил: «Моё это дело порядки тут наводить!» Димон сполз по стенке вниз, но на пол не упал. Откуда ни возьмись под ним появилась лавка. Сама. По своему хотению.

– А теперь по порядку.

Последние слова относились ко мне. Пришлось рассказывать. С самого начала. И про кафедральную маму, кактус ей под подушку, и про свою работу, и про подготовку к поездке: «Почему именно сюда? Да вышло так. На самом деле любая деревня сгодилась, конечно, если бы там осталось то, что сейчас зовётся фольклором, а раньше – баснями, побасёнками и былинами, песнями и сказаниями. К тому же Полозовка ближе к дому».

Услышав слово «дом», дед хищно подобрался. Сверкнули любопытством внимательные, совсем не старые глаза.

– Дом, говоришь? А ну-ка, мил человек, поведай, что у тебя там за хоромы? Хороши ли? Просторны?

Любопытство выпирало из Домового, словно тесто из кадки. Дед даже забыл про нового гостя. Я – нет. Поэтому вместо того, чтобы отвечать на многочисленные вопросы, я выразительно уставился на хозяина. Намёк остался незамеченным. Тогда я кивнул в сторону Димона, вздохнул и выдал то, чего сам от себя не ожидал:

– Что же вы правила-то нарушаете?

Домовой вытаращил глаза. Практически одновременно с Овинычем и меховым-моховым Лексеем. В глубине избы охнула Весяна, словно уже вовсю сожалела о незваном госте, с которым её друзья-товарищи за неосторожные слова такое сотворят, что и в страшном сне не придумаешь.

– Какие правила? – наконец ожил, заморгал Домовой.

– А такие. Любой ребёнок знает, что сперва добра молодца надо… Что?

– Что?

Обитатели избы и её окрестностей смутились, но изо всех сил постарались придать себе отрешённый вид. Это было смешно, однако показывать этого я не стал и на полном серьёзе быстро добавил:

– Сперва надо накормить, напоить, в баньке попарить, а потом уже и спрашивать!

В избе стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в подполье шуршат и суетятся мыши. Потом неожиданно громко икнул Димон, распространяя вокруг запах выпитого «энзэ». Кустистые брови деда сошлись к переносице, не предвещая ничего хорошего, огромные квадратные ладони гулко хлопнули по коленям, внушительные ноздри со свистом втянули пропитанный теплом и травами воздух, рот распахнулся… И тут дед принялся хохотать так, что по избе ходуном заходили не только ухваты и горшки, но и лавки.

– Ловко! – хозяин вытер расшитым рукавом выступившие слёзы и снова принялся покатываться со смеху, то и дело поглядывая на своих друзей. – Эка! Вот уж уел так уел, гость дорогой. Не ожидал!

Отсмеявшись – на это ушло несколько минут – Домовой ещё раз треснул себя по коленям и со словами «Пошли уже, уважим» пошёл к двери. Я двинулся следом, то и дело оглядываясь назад: оставлять Димона в такой компании мне было страшновато.

– Не боись, – дед то ли прочёл мои мысли, то ли догадался. – Ничего с твоим товарищем не сделается. Лексей с Овинычем и разденут, и уложат, потому как в баню ему сейчас нельзя. От жары да от пара нетрезвому человеку плохо бывает. Банник хоть и ближе всех к людям живёт, а всё же пьяных на дух не переносит: так пошутит, что потом несколько месяцев ожоги лечить придётся. И это в лучшем случае.

– А в худшем? – спросил я.

Дед приостановился, посмотрел на меня, как на мальца несмышлёного, и хмыкнул:

– Хоронить.

Последнее слово упало, словно хороший камень, – гулко и веско, напрочь отбило у меня всякое желание задавать вопросы. Так мы молча и шагали. Впрочем, шагать пришлось недолго. Баня – небольшая, сложенная из тёмных брёвен – оказалась недалеко, на краю нехоженого белого лоскута, обнесённого косыми кольями. «Огород, наверное», – решил я, и, как оказалось, правильно.