А слёзы текут. Почему так со мной? За что? Люди не ценят, что у них есть родители, забота и любовь. Им всем всё равно чего-то не хватает. Я очень злюсь из-за этого.

Как выключить этот диалог?  Просто что-то делать, без раздумий и мотать головой!

Проваливаюсь в беспокойный сон.

Вспышка.

-Юленька, Андрюша, сегодня у вашей мамы операция. Давайте вместе молится за неё. Ваши детские молитвы помогут!

Мы стояли на коленях и вместе читали «Отче наш», повторяли за бабушкой другие молитвы, которые она читала каждое утро и вечер. Мы молились, потом покушали и продолжили.

Я слушала слова, но повторяла в уме: «Ну пожалуйста, Господи, пусть мама выздоровеет, ну пожалуйста, пусть мама выздоровеет, пожалуйста».

Вспышка.

Мама вернулась, двигаясь по дому медленно и скованно.

Она стоит у шкафа, на дверце которого зеркало, переодевается в домашний розовый фланелевый халат, сшитый ей же самой, и я вижу слева, на её груди, стало плоско, и через всю грудь, проходит длинный багровый разрез.

По её лицу текут беззвучные слёзы, я хочу прижаться к ней, обнять, но я прячусь за спинкой кровати. Ей сейчас не до меня. Она вкладывает в бюстгальтер мешочек, маскирующий пустоту на груди, и надевает парик, со светлыми кудряшками, пряча гладкую кожу головы.

Вспышка.

Закончив с задачей по математике, я иду в комнату к маме, спросить, может ей что-то принести и слышу:

«Я устала и хочу умереть». В тот день я потеряла надежду.

Вспышка.

В доме с пола исчезли ковры. Из Москвы приехала красивая светловолосая женщина, тётя Маша.

-Я могу забрать её сразу же. Пусть живёт с нами. Мы позаботимся о ней, -говорила тётя.

-Спасибо, но я хочу быть с ней. Я воспитаю её, буду заботиться, как раньше! Я смогу. Она ещё такая маленькая. Пусть подрастет, а там видно будет, – ответила ей моя бабушка.

Этот разговор я услышала случайно, когда шла в ванную. Я стояла под струйками воды и пыталась не думать, не вникать, просто смотреть как утекает вода.

-Юля, выходи, скорее! – крикнула бабушка, постучав в дверь.

Кое-как я вытерлась, с трудом натянув одежду, вышла в коридор. Никого не было. Я стала искать где все. В дальней комнате, у кровати мамы, стояла бабушка, тётя и брат.

-Мама, умирает, -сказала бабушка.

Я смотрела на неё: она медленно закрыла глаза, и её лицо стало спокойным. Когда люди умирают, их лица становятся симметричными. Почему сейчас я думаю об этом?

Вспышка.

Гроб посреди зала, где мы когда-то стояли на коленях и молились. Бесконечные люди, друг за другом подходят. Запах свежих досок.

Шёпотом они говорят: «40 лет, совсем молодая, дети остались. Светлый человек. Люди, умирающие в Пасху ангелы, которые отмучились и уходят к Богу в лучший Мир».

А я ненавидела их всех, злилась на этого Бога.

Вспышка.

Мы только переехали к бабушке, я вышла во двор, ко мне подходит девочка, мы о чём-то разговариваем, а потом она говорит: «Поклянись сердцем матери».

И я поклялась. И не сдержала клятвы. Это я виновата во всём, что случилось.

Просыпаясь, с давящим чувством вины, я умывалась холодной водой.

Всё это случилось со мной, потому что я плохая, я не защищала маму, оставаясь трусливой и жалкой.

Тихая при людях, дома я могла запросто обидеть бабушку, пытавшуюся со мной поговорить или накормить. Огрызалась и не хотела никого слушать. Они не смогли вылечить маму, бессильные, как и я.

Мне 15, но на вид меньше, из-за маленького роста и худобы. Серая мышка-норушка.

Прыгнуть с парашютом не разрешат, пока не прибавлю ещё килограммов 20. Но я и не собираюсь, адреналина мне хватает и в жизни, я ненавижу его.

Говорят, что я стала взрослой, когда умерла мама. Пять лет назад. Но это неправда, такой я стала намного раньше.

Я не была красивой, статной или как ещё говорят, эффектной, не вписывалась в стандартные рамки красоты, мои глаза и волосы не были редкого цвета и не отличались размером или качеством. Не могла я похвастаться пластичностью движений или выдающимися формами. Язычок не был «острым», а юмор не стал виртуозным инструментом в моём исполнении. Не порхала, как бабочка, и не стреляла глазками во влюблённых поклонников, мечтающих о свидании со мной.

Но и Квазимодо не была. Без шрамов. Разве что на сердце. Не хромала, не заикалась. Да и с такими данными можно быть красивой, важно видеть настоящую красоту, а не стандарты из списка.

Я отличалась от сверстниц, низким ростом, щуплой фигурой, зажатостью и тягой к истине.

Но всегда чувствовала себя особенной. Особенной в своих бедах и радостях.

Боль, оторванных до мяса заусениц на пальцах притупляла мои мысли. Я носила очки и одевалась в тотал блэк, другие цвета пробуждали во мне нежеланные эмоции. Меньше мыслей и чувств, вот мой ориентир.

Я ходила в школу, чтобы учиться. Других дел, в отличии от одноклассников, у меня нет.