Я целовала его. На крыльце. Среди крови. Среди звёзд. Целовала – первая. И это было – хуже. Для них – хуже. Потому что инициатива женщины – в их мире – грех. Потому что жена – Марьям – была в доме. Потому что отец жены – мёртв. И русская доктор, вместо того чтобы знать своё место, целует их командира над камнями, залитыми кровью.

Я набрала воды. Руки – не тряслись. Спина – прямая. Лицо – маска. Та самая. Которую я носила два года. Которая треснула – на крыльце, в его руках. Которую я – склеила обратно. Утром. Потому что без маски – здесь – не выжить.

Шла обратно. Мимо женщин. Мимо молчания. Мимо взглядов, которые жгли спину, как прицел снайпера. Каждый шаг – по стеклу. Каждый вдох – через вату. Каждая секунда – напоминание: ты – чужая. Была чужой. Есть чужая. Будешь – чужой. Всегда. Сколько бы рук ты ни зашила. Сколько бы жизней ни вернула. Сколько бы ночей ни провела – в подвале, на коленях, в чужой крови.

Чужая – навсегда.

Есть такая болезнь – отторжение трансплантата. Когда тело получает новый орган – здоровый, рабочий, нужный – и убивает его. Потому что чужой. Потому что иммунная система не различает «полезное» и «своё». Для неё есть только «моё» и «не моё». И всё, что «не моё» – враг. Даже если спасает жизнь.

Я – трансплантат. В этом доме. В этих горах. В этой войне. Меня – пересадили. Насильно. И тело – община, клан, люди – отторгало. Медленно. Методично. Клетка за клеткой. Взгляд за взглядом. Молчание за молчанием.

Костя ждал в комнате. Сидел на кровати – своей, узкой, армейской. Голова – забинтована. Трещина в височной кости зажила, но повязку я не снимала – для страховки, для уверенности, для того чувства контроля, которое мне было необходимо как воздух.

Он посмотрел на меня. И по моему лицу – прочитал всё.

Костя умел это – читать меня. Как я умела читать рентген. Без слов. Без объяснений. Тёмные пятна и светлые промежутки. Переломы и трещины. Он видел – всё.

– Двор? – спросил он.

– Двор.

– Плохо?

Я поставила ведро. Села на свою кровать. Напротив. Наши колени – почти касались. Как в санитарке, в той жизни, которая казалась теперь чужим фильмом. Два человека в тесной комнате, окружённые людьми, которые их ненавидят. Классический сюжет. Только в кино – спасают. В жизни – нет.

– Марьям уехала, – сказала я. – С ней – двадцать бойцов. Из-за меня.

Костя молчал. Долго. Секунду. Две. Три. Потом – выдохнул. Тяжело. Как человек, который ждал удара и наконец получил.

– Нам конец, Людка.

Людка. Моя единственная ниточка к тому миру, где я – не чужая. Где я – своя. Где есть база, и операционная, и кружка с надписью «Лучший фельдшер», и чай с четырьмя ложками сахара.

– Нам конец, – повторил он. – Ты понимаешь? Без этих людей – у него восемнадцать бойцов. Восемнадцать. Против Хасана. Который придёт. Не сегодня – завтра. Не завтра – через неделю. Но – придёт. И когда придёт – нас не защитит никто. Потому что «нас» – это ты и я. Два федерала в чеченском доме. Две мишени. Две причины, по которым этот дом – обречён.

Он говорил тихо. Без паники. Костя никогда не паниковал – это было его суперсилой. Он мог стоять по колено в крови, с осколком в стене над головой, и говорить ровным голосом: «Людка, давление падает, давай ещё пакет». Ровно. Спокойно. Как метроном.

Но сейчас – в его голосе – было что-то новое. Не паника. Усталость. Та самая, костная, глубинная, от которой ломит суставы и гудит в черепе. Усталость человека, который слишком долго держит канат – и чувствует, как канат выскальзывает.

– Мы можем уйти, – сказал он. – Тропа через перевал. Я знаю маршрут. Ночью – шесть часов. К утру – территория федералов. Блокпост «Западный». Там – наши.

Наши.

Слово ударило – под рёбра. «Наши». Кто – наши? Те, кто послали нас в колонну на ночную дорогу? Те, кто не искали три недели? Те, чьи пули – может быть – летели в людей, которых я теперь зашиваю?

– Костя.

– Да.

– Я не уеду.

Тишина. Другая – не дворовая. Комнатная. Между двумя людьми, которые знают друг друга лучше, чем нужно, и хуже, чем хотели бы.

– Ты серьёзно, – сказал он. Не вопрос – утверждение. Диагноз.

– Серьёзно.

– Из-за него.

Я не ответила. Потому что ответ был – да. И нет. И что-то третье, чему я не знала названия. Что-то, что не помещалось в слова, как не помещается в слова – боль. Настоящая боль. Та, от которой перехватывает дыхание и темнеет в глазах. Её нельзя описать. Можно только – пережить.

– Не только из-за него, – сказала я. – Тимур. Ибрагим. Хеда – которая отвернулась сегодня, но которую я зашила позавчера. Зарема и её ребёнок. Раненые – четверо, которые лежат в подвале и которых некому перевязывать. Если я уеду – они умрут. Не от пуль. От инфекции. От кровотечения. От того, что некому – посмотреть, проверить, поменять повязку. Они умрут – медленно, больно, глупо – потому что врач – уехал.

– Ты – не обязана.

– Я – врач.

– Ты – пленница.

– Я – врач. Сначала. Всегда. До всего остального. Врач – сначала. Пленница – потом.