– Ладно, – соглашается молодой человек и стремглав летит вниз по лестнице.
Диксон в сердцах толкает дверь – та закрывается, но не плотно – и возвращается к товарищам. Все молчат.
Пьер заглядывает через щель в комнату. Его лицо серьезно, он внимательно слушает.
Наконец Ланглуа нарушает гнетущую тишину:
– Если Дюмен умер, мы все равно завтра выступим?
– Без всяких сомнений, – отвечает Диксон. – Они еще и за это заплатят… Верно, ребята?
– Верно, – отзываются Пулен и Ренодель.
– Идет, – подводит итог Диксон, – а теперь за работу. Нельзя терять ни минуты…
Пьеру удается лишь заглядывать в дверь, он пытается открыть ее, упирается плечом, но она не поддается.
Диксон обращается к Пулену, который еще не успел сесть за стол:
– Впусти немного воздуха, такая духотища.
Пулен идет к окну, открывает его, и из-за сквозняка дверь захлопывается…
Пьер дергает закрытую входную дверь. Колотит по ней кулаками, кричит:
– Это западня, ребята! Ничего не предпринимайте. Это западня.
Но вместо ответа слышно, как с той стороны подходят к двери и запирают ее на ключ.
Пьер смотрит на старика, который пытается его успокоить. Пьер осознает тщетность своих усилий, и ему впервые становится по-настоящему больно.
– Завтра они все будут либо убиты, либо задержаны. По моей вине, – с отчаянием произносит он, отвернувшись.
Старик отвечает неопределенным жестом.
Пьер яростно лупит по перилам, но удары его не слышны.
– Ну, конечно, всем на все здесь наплевать. Но только не мне! Слышите?! Не мне!
В комнате с полузакрытыми ставнями на постели лежит тело Евы.
Люсетта стоит на коленях перед кроватью, сжимает руку сестры и плачет, приникнув к ней щекой.
За ее спиной неподвижно застыл Андре.
Другая Ева стоит, прислонившись к стене, скрестив руки на груди, и строгим взором наблюдает за происходящим.
Люсетта поднимает голову, покрывает руку сестры горячими поцелуями.
– Ева, дорогая моя, Ева… – с отчаянием причитает она.
Андре склоняется над Люсеттой, бережно берет ее за плечи и заставляет встать.
– Пойдем, Люсетта, пойдем…
Девушка дает себя уговорить.
Андре уводит ее, бережно держа за талию.
Она кладет голову на его плечо.
Он подводит ее к дивану и усаживает.
Ева медленно следует за ними, не сводя обеспокоенного взгляда. Встав за диваном, она ждет, что будет дальше…
Как вдруг раздается:
– Здравствуйте!
Ева резко оборачивается. Ее лицо светлеет.
– Папа!.. – взволнованно шепчет она.
Отец Евы, приветливый и улыбающийся, заглядывает в приоткрытую дверь гостиной и, протиснувшись в узкую щель, направляется к Еве:
– Я узнал, что ты теперь среди нас. Добро пожаловать!
Это бодрый старик с изысканными манерами, и одет он с иголочки: гетры, гвоздика в петлице. Он олицетворяет собой законченный тип неисправимого повесы и клубного завсегдатая.
Он подходит к Еве, та взволнованно бросается в его объятья.
– Отец, как я счастлива! Сколько лет…
Отец целует ее в лоб, едва коснувшись губами, и легонько отстраняет. Ева, чуть отодвинувшись, не выпускает его рук из своих и смотрит с большой любовью. Затем, вспомнив о сестре, говорит:
– Папа… Наша маленькая Люсетта… Ты должен знать, что здесь происходит.
У отца смущенный и даже слегка недовольный вид. Он не хочет смотреть, куда указывает Ева.
– Ты действительно думаешь, что это необходимо? У меня очень мало времени, деточка.
Ева заставляет его повернуться лицом к дивану.
– Смотри.
Голова Люсетты по-прежнему лежит на плече Андре, она тихонько плачет. Обняв за плечи, Андре прижимает ее к себе.
Отец смотрит, но видно, что он смущен и не хотел бы присутствовать при этой сцене…
– Видишь? – спрашивает Ева.
– Не плачьте, Люсетта, – говорит Андре.
– Послушай… – не отрывая взгляда от парочки, обращается Ева к отцу.
– Вы не одна, вы это знаете, – продолжает Андре. – Я буду любить вас, как любила Ева… Я люблю вас, Люсетта… Вы так очаровательны и молоды…
Люсетта поднимает взгляд на Андре, который ей улыбается, и с детской доверчивостью снова кладет голову ему на плечо. Еву охватывают жалость и нежность к сестре, она проводит рукой по волосам и лбу Люсетты.
В ту же минуту Андре наклоняется и целует Люсетту в висок.
Ева возмущенно отнимает руку.
– Отец!..
Но тот лишь безнадежно машет рукой:
– Ну да, дитя мое… что поделаешь? – И пятится, словно пытаясь убежать от этого неприятного зрелища.
– Отец, он меня отравил, поскольку я ему мешала…
Отец, сделав еще несколько шагов, неопределенно машет рукой:
– Я все видел… Некрасиво… Очень некрасиво…