Наконец, я опускаю взгляд на свою руку и вижу в ней зиплок-пакет с золотым «ролексом», инкрустированным бриллиантами; изнутри пакет измазан кровью. Записка в моей руке – это спешные каракули, гласящие: «Спрячь это, никто не должен знать, что это сделал я. Не забудь».

– Вот дерьмо, – выдыхаю я.

– Дай-ка посмотреть. Мы не можем трогать их, иначе на часах останутся отпечатки пальцев, но на них должен быть серийный номер. Возможно, я смогу установить их владельца.

Мы спешим вниз на кухню, забыв о демоне, живущем на моем чердаке. Я достаю пару запасных резиновых перчаток, которые мы купили с Даей, когда убирались в доме. Она надевает перчатки и осторожно достает окровавленные часы.

– Я не хочу, чтобы кровь отслоилась, но мне нужно снять браслет, чтобы разглядеть серийный номер, – бормочет она, осторожно обращаясь с часами. – У тебя есть канцелярская кнопка?

Я разворачиваюсь и открываю кухонный ящик с хламом, уверенная, что где-то они у меня были. Порывшись с минуту, я издаю торжествующее «ага» и протягиваю Дайе синюю канцелярскую кнопку.

У нее уходит минута, но в конце концов ей удается расстегнуть браслет между ушками часов.

– Твою мать, – ругается она.

– Что?

– Кто-то соскреб серийный номер. Он едва заметен.

Дайя смотрит на меня, в ее зеленых глазах разочарование. Я сникаю, хмурясь и поджимая губы в знак поражения.

– Нет, я не сдамся. Мы сдадим кровь на анализ, и я что-нибудь придумаю с этими часами. Я их возьму?

Я киваю, разрешая Дайе разобраться. Она невероятно умна, и ее возможности в поиске информации просто астрономические.

И тут у меня в голове вспыхивает озарение.

– На тех фотографиях с Джиджи эти часы были на Фрэнке.

Я перебираю бумаги, разбросанные по столешнице, пока не выбираю небольшую стопку фотографий.

– Те же часы, – повторяю я, протягивая снимки Дайе.

Она бросает взгляд на фотографии, и ее губы растягивает ухмылка.

– Теперь нам осталось только доказать это.

8-е мая, 1946

Я скоро умру. Он уже идет за мной, я чувствую это.

И все, о чем я могу думать, это Сера.

Моя милая чудесная Сера. Ей только исполнилось шестнадцать, и она такая светлая. Такая полная жизни.

Как я могу сказать ей, что меня больше не будет рядом? И я могу винить в этом лишь себя. Я совершила так много ошибок за последние два года. Я должна была все сделать иначе.

Но слишком поздно.

И больше всего пострадает моя дочь.

О, Сера. Что мне делать, когда я предстану перед человеком, который чувствует, как я его презираю?

Я так устала. Думаю, мне нужно прилечь ненадолго.

Тень

Ты ничего не мог сделать.

Ты не можешь изменить то, что уже произошло.

Ты не можешь спасти всех.

Я благодарен Джею. Правда. Я не доверяю многим людям в этой сфере, особенно это касается того, от чего мне очень трудно отказаться самому, но я не могу одновременно выполнять работу в полях и сидеть, уткнувшись в компьютер.

И Джей более чем эффективно помогает мне в этом.

Но в чем этот ублюдок неспециалист, так это в том, чтобы помочь мне почувствовать себя лучше.

Он пытается. Я вижу.

Но мне трудно по достоинству оценить его усилия, когда все мои силы уходят на то, чтобы не ворваться в «Спаситель» и не разнести там все.

Если бы не тот факт, что там работают невинные люди – или, скорее, их держат там в заложниках, – я бы, черт возьми, так и сделал.

Я был там.

Я видел, как они пили кровь маленького мальчика. Восьмилетнего ребенка, принесенного в жертву на каком-то каменном алтаре, чтобы поприветствовать новых членов дьяволопоклоннического, пьющего кровь, педофильского клуба.

Я никогда не пойму, почему они это делают. Никогда не пойму желание причинить боль кому-то столь юному, столь чистому и столь невинному. Но именно эти качества их и привлекают. Вот что влечет дьявола к ангелу.

Они жаждут испортить. Развратить. Запятнать. Причинить боль и страдания тем, кто никогда не просил об этом. В этом и состоит их больной кайф.

– Ему было восемь, Джей, – выдавливаю я сквозь стиснутые зубы. – У него была семья. Две матери, три брата и сестра. Его любили. Он воспитывался в хорошем доме родителями, которые любили его. А они украли его в треклятом продуктовом магазине, продали и использовали в качестве гребаной жертвы.

Джей молчит, похоже, понимая, что его стандартные ответы, направленные на улучшение самочувствия, бесполезны.

Я был там.

И не сделал ничего, чтобы это остановить.

Открываю рот, готовый продолжить, но поступает еще один звонок. Я смотрю на телефон, и на моем лице появляется злобный оскал.

– Мне нужно идти, – бросаю я Джею, кладу трубку и тут же отвечаю на звонок. – Дэниел. Так приятно слышать тебя, – здороваюсь я. Как одеяло, наброшенное на огонь, мой тон холоден и собран.

– Зак, извини, что звоню так неожиданно. Я хотел кое о чем тебя попросить.

Откидываюсь в кресле, выгибаю шею, громко хрустя мышцами. Мои глаза не отрываются от монитора с фотографией маленького мальчика, которого убивают на последнем видео.