Я качаю головой, прикусывая щеку изнутри. Глаза горят. Предательский ком слез подступает к горлу. Я не хочу плакать; не хочу быть уязвимой. Не сейчас, когда всё, что разделяет меня и Орфея — это тонкий плед и пара футов пространства. Не сейчас, когда мой мир рушится на куски.

— Тебе не нужно оплакивать его, — говорит Орфей, беря мою руку в свою. Его большой палец вычерчивает нежные круги на моей коже. — Мы с ним не одно и то же. Он был программой. Он был сконструирован.

Я вспоминаю, как иногда менялось лицо Эроса, как казалось, что он хочет что-то сказать, но не может. Его предупреждение всё еще звенит в ушах. Но у меня нет сил спорить с Орфеем. У меня вообще ни на что нет сил. Скорее всего, он прав; Эрос был, и есть, не более чем робот. Всё, что казалось в нем человечным, было так спроектировано. А всё остальное — игры моего собственного разума.

— Иди ко мне, — шепчет Орфей, сжимая мою руку и притягивая к себе, спиной к своей груди, в свои объятия. Я не сопротивляюсь. Я позволяю ему укутать меня. Потому что даже сейчас он кажется таким знакомым. С ним спокойно. Как дома. Он обнимает меня, и я издаю долгий, дрожащий вздох.

— Это должна была быть легкая подработка, — выдыхаю я. — Интервью, книга, карьера. Но, как и всё остальное, к чему я прикасаюсь, всё катится, блядь, к чертям. Разрушено.

Он кладет подбородок мне на макушку, и я не могу не раствориться в нем.

— Кит, — говорит он, — ты чиста. Невинная душа, сияющая и нежная. Ты не смогла бы разрушить то, что уже прогнило.

Я чувствую, как меня тянет к нему, и не могу сопротивляться. Но я боюсь, что если я его поцелую, то уже никогда не смогу остановиться. Буду позволять ему целовать меня до тех пор, пока мне не станет плевать на весь окружающий мир, пока я не умру от голода, пока не растворюсь в пустоте.

— Мне нужно поговорить с Иэном, — говорю я, не находя себе места и нуждаясь в том, чтобы отвлечься.

Руки Орфея блуждают под пледом, по моему всё еще голому телу.

Сердце бьется как заведенное, кожа стала слишком чувствительной. Такое чувство, будто я нахожусь в пограничном состоянии, подвешенная между реальностью и сном. Я ахаю, когда рука Орфея скользит по моей груди. И Боже, я ненавижу то, что это так приятно, так правильно.

Но у меня так много вопросов.

— Почему Иэн… — начинаю я, но пальцы Орфея спускаются ниже, к чувствительной коже под ребрами, и мой мозг отключается.

Он убирает мои волосы в сторону, целуя в шею. Его вторая рука ищет путь еще ниже.

— Ты хочешь поговорить об Иэне прямо сейчас?

Волна желания накрывает меня с головой.

— Нет, но… ах, блядь. Я хочу… мне нужно…

Он хватает меня за бедро сильной рукой, раздвигая мои ноги.

— Чего ты хочешь, Кит? Что тебе нужно?

Я издаю унизительный звук, умоляющий стон, застрявший в горле.

— Не говори об Иэне, когда я внутри тебя, — тихо говорит Орфей. А затем медленно вводит в меня палец, туда, где я тугая, мокрая и отчаянно в нем нуждаюсь. Он двигает пальцем туда-сюда, медленно подталкивая.

— Господи, Орфей, — выдыхаю я. — Но…

Второй палец присоединяется к первому, и мои бедра дергаются без моего на то позволения.

— Но что?

Тут мой мозг окончательно сдается, безвольно погружаясь в гедонизм, пока я насаживаюсь на его пальцы.

Орфей утробно рокочет в знак одобрения у самого основания моего уха, его губы задевают мою кожу.

— Мое имя — единственное, которое ты будешь произносить, когда ты в таком состоянии.

Затем он кусает меня за шею ровно настолько сильно, чтобы стало больно, и одновременно с этим вводит в меня третий палец. Я давлюсь криком наслаждения, откидывая руку назад и зарываясь в его волосы, бездумная и извивающаяся на его коленях. Нарастающее давление его пальцев внутри меня становится невыносимым; его губ на моей коже — тоже. Везде, где он прикасается, рассыпаются яркие искры желания.

Затем он наконец дает мне то, в чем я нуждаюсь, прижимая основание ладони к моему ноющему клитору.

— Кончи для меня, — говорит он. — Скажи, что ты моя.

Подчиниться слишком легко.

Ты мой. Мой. Мой.

Орфей не делает никаких попыток достичь собственной разрядки. Он держит меня, пока я не затихаю, тяжело дыша, одновременно удовлетворенная и невероятно раздосадованная. И под всем этим, под дурманом Орфея, тяжелым облаком нависшим над моим разумом и телом, я вспоминаю, что он не человек. Он не бот для удовольствий.

Он нечто иное. Нечто совершенно непостижимое.

***