У дверей кабинета матери Дарвен остановился и на секунду прикрыл глаза. Внутри всё ещё жила злость — на неё, на себя, на то, что рядом с Айей он всё чаще начинал терять контроль. Это раздражало сильнее всего. Дарвен всегда понимал, что чувствуют другие люди, и слишком хорошо умел использовать это против них. Но с Айей всё работало иначе. Она боялась его неправильно. Не подчинялась. Не ломалась. И хуже всего — он больше не был уверен, что хочет сломать её до конца.
Эта мысль бесила почти физически.
Дверь открылась сама, стоило ему войти. Мать сидела у камина с книгой в руках. Огонь мягко освещал её лицо, но тепла в комнате всё равно не было. Она выглядела так же безупречно, как всегда: прямая спина, спокойный взгляд, холодное выражение человека, привыкшего контролировать всё вокруг, даже собственных детей.
— Ты выглядишь раздражённым, — произнесла она, медленно закрывая книгу.
Дарвен коротко усмехнулся.
— Какая неожиданность.
Она смотрела на него внимательно, слишком внимательно. Мать всегда замечала больше остальных.
— Девчонка становится проблемой.
Дарвен подошёл к окну. За стеклом клубился серый туман, скрывая внутренний двор, и тишина в комнате медленно тяжелела.
— Ты слишком долго ей позволяешь, — продолжила она. — Она не подчиняется, провоцирует слуг, нарушает правила дома. И самое опасное — всё ещё считает, что может выбирать.
Дарвен почувствовал, как внутри снова поднимается раздражение.
— Она не вещь.
Мать посмотрела на него несколько секунд молча, и именно в этой паузе стало ясно: он сказал слишком много.
— Именно поэтому ты уже совершаешь ошибку.
Дарвен медленно повернулся к ней.
— Осторожнее.
Она даже не изменилась в лице.
— Ты привязался.
Слова прозвучали слишком спокойно и ударили сильнее, чем могли бы ударить криком. Дарвен усмехнулся холодно.
— Не переоценивай её значение.
— Тогда почему ты до сих пор терпишь её выходки?
Он ничего не ответил. И этого оказалось достаточно.
Мать поднялась с кресла и подошла ближе.
— Любая другая уже была бы сломлена.
— Айя не любая.
Фраза вырвалась быстрее, чем он успел остановить себя. Тишина стала ледяной. Мать посмотрела на него так, словно окончательно убедилась в худших подозрениях.
— Вот именно это меня и беспокоит.
Дарвен отвернулся, потому что она была права. Айя слишком часто занимала его мысли. Он слишком внимательно следил за каждым её взглядом, слишком сильно злился, когда она вспоминала Кая, и при одной мысли о ректоре внутри мгновенно поднималась тьма. Дарвен ненавидел это чувство — ревность, глупую, раздражающую, почти унизительную. Но хуже всего было другое: он видел правду слишком ясно. Айя смотрела на него иначе, чем на Кая. С Дарвеном она дралась, сопротивлялась, ненавидела. При упоминании Кая в ней появлялось что-то другое. Что-то слишком живое. И именно это било по самолюбию сильнее, чем он хотел признавать.
— После свадьбы это перестанет иметь значение, — сказала мать.
Дарвен поднял взгляд.
— Что ты имеешь в виду?
Она ответила спокойно, словно речь шла о совершенно обычной формальности.
— Родовая печать завершит связь.
Холод медленно прошёл по спине.
— Ты не говорила, что собираешься использовать полную привязку.
— А ты не спрашивал.
Тишина ударила тяжело. Дарвен смотрел на неё неподвижно, а она продолжала всё тем же ровным голосом:
— После обряда её магия станет частью рода. Печать подчинит связь. Она больше не сможет уйти, не сможет ослушаться, не сможет принадлежать кому-то другому.
Слова звучали слишком привычно. Будто речь шла не о человеке, а о собственности, которую нужно закрепить за домом. Дарвен почувствовал, как внутри поднимается холодное раздражение.
— Ты говоришь так, будто она перестанет быть собой.
Мать посмотрела на него почти с удивлением.
— Именно в этом смысл.
Несколько секунд он молчал. Потом медленно произнёс:
— Что происходило с женщинами вашего рода после печати?
В комнате стало тихо. Огонь в камине дрогнул. Мать отвела взгляд первой — совсем ненадолго, но Дарвен заметил, и этого хватило. Правда ударила раньше ответа. Женщины этого рода не жили свободно. Никогда. Печать не просто связывала магию. Она ломала волю, подчиняла, привязывала к семье так глубоко, что со временем человек переставал принадлежать себе.
Перед глазами неожиданно вспыхнула Айя — злая, упрямая, живая, полная ненависти к этому дому. И внезапно стало почти невозможно представить её сломанной. Тихой. Покорной. Нет. Это уже была бы не Айя.
— Чем быстрее закончится свадьба, тем лучше, — спокойно продолжила мать. — Сейчас она ещё сопротивляется. Потом станет легче.